ББК 87.3(3) К28

Перевод с английского Т. Тульчинской

Кастанеда К.

К28 Путешествие в Икстлан. / Пер. с англ. — М.: СП «Бук Чембэр Интернэшнл», 1991. — 208 с.

Книга Карлоса Кастанеды «Путешествие в Икстлан»/«Уроки дона Хуана»/, известного философа-мистика, втягивает читателя в сложную и увлекательную игру с непредсказуемыми последствиями. Цель ее — приблизиться к тайнам духовной практики.

Для широкого круга читателей.

Перевод Т. Тульчинской, 1991
Оформление Л. Клодт, 1991



Карлос Кастанеда ПУТЕШЕСТВИЕ В ИКСТЛАН Художник Л. Клодт

Ответственный редактор А. Рыбакова

Редактор В. Харькова Художественный редактор Н. Рудакова Технический редактор М. Столярова Корректор Л. Гордеева

ИБ 38

Сдано в набор 8.01.91. Подписано в печать 12.05.91. Формат издания 84X108'/». Бумага книжно-журнальная. Печать высокая. Усл. п. л. 10,92. Усл. кр.-отт. 11,34. Тираж 60 000. Заказ 1569. Цена 8 руб.

Совместное предприятие «Бук Чембэр Интернэшнл». 119034, Москва, Остоженка, 4

Ордена Ленина типография «Красный пролетарий» 103473, Москва. И-473, Краснопролетарская, 16

ISBN 6-85020—048-7


ПРЕДИСЛOBИЕ


Двадцать второго мая 1971 года, в субботу, я выехал в мексиканский штат Сонору — повидать дона Хуана Матуса, мага из индейского племени яки. Вот уже десять лет, с 1961 года, я был ero учеником, часто навещал его и собрался вновь. Я полагал, что впереди обычная встреча, однако она врезалась мне в память особо. Событиями тех нескольких дней завершилось мое ученичество. В этом не было моей воли: оно само, естественным образом, исчерпало себя.

О своем ученичестве я уже рассказывал в двух предыдущих книгах: «Наставления дона Хуана» и «Иная реальность». Обе они написаны с той точки зрения, что узловыми моментами обучения яйляются состояния «необычной реальности», достигаемые при помощи психотропных растений. Дон Хуан, большой знаток таких растений, пользовался тремя: дурманом обыкновенным (Datura inoxia), кактусом пейотом, или мескалем (lophorhora williamsii), и галлюциногенным грибом рода Psilocybe. Под их воздействием мир воспринимался так странно и ярко, что я невольно пришел к выводу: усвоить то, чему пытался научить меня дон Хуан, можно только в таком состоянии.

Но я ошибался...

Теперь, во избежание недоразумений по поводу наших занятий с доном Хуаном, мне хотелось бы пояснить следующее.

Я никогда не связывал дона Хуана с определенной культурной средой; сам он считает себя индейцем-яки, но это отнюдь не означает, что племя это как таковое владеет магическим знанием.

В пору моего ученичества мы с ним беседовали по-испански, и только отличное знание языка позволяло ему донести до меня сложнейшие убеждения.

Я буду называть систему этих убеждений магической, а дона Хуана — магом, так как он сам употреблял именно эти понятия. На протяжении всего ученичества я вел записи — вначале выборочно, а в последние годы подряд — и у меня скопилось немало увесистых «полевых» тетрадей. Для удобства чтения записи пришлось слегка подредактировать, но опускать я старался лишь незначительные подробности и, полагаю, сокращения не нарушили целостности уроков.

Общаясь с доном Хуаном, я воспринимал его исключительно как мага, а своей единственной целью ставил «включение» в его знание.

Прежде чем объяснить последнее, я познакомлю читателя с основной посылкой магической системы — так, как меня самого познакомил с ней дон Хуан. Люди считают, говорил он, будто мир их обыденной жизни реален и существует сам по себе; для мага же мир, который известен всем нам, — это всего лишь описание. Обосновывая эту посылку, дон Хуан прилагал все усилия, чтобы я твердо уверился: видимый мир — лишь результат определенного описания, внушенного нам еще во младенчестве.

Взрослый учит ребенка, непрестанно описывая мир, и наступает момент, когда ребенок и сам начинает воспринимать мир в соответствии с этим описанием или, иными словами, переходит в новое качество, впервые «включается». Этот знаменательный момент потом забывается, так как об изначальном своем качестве человек ничего не помнит и новое сравнить не с чем. Полноценное же «включение» предполагает, по-видимому, умение толковать явления в рамках общепринятого способа описания и таким образом подтверждает его.

Итак, по мнению дона Хуана, повседневная реальность возникает в результате непрерывного потока толкований действительности, которую мы, при нашем общем «включении», научились воспринимать одинаково.

Мысль о том, что выстраивающие окружающий мир восприятия образуют сплошной поток, вполне соотносится с их непрерывностью, а также с тем фактором, что их истинность редко подвергается сомнению. И правда, известную нам реальность мы принимаем как нечто само собой разумеющееся, и об основной посылке магической системы — «привычная реальность — лишь порождение одного из описаний мира» — нам и говорить всерьез невозможно.

Возвращаясь к рассказу о своем ученичестве, должен сказать, что, к счастью, дона Хуана не заботило, готов ли я к разговору. Я противился, не верил ему, не понимал, о чем oн говорит, — а он все равно развивал передо мной свои положения. Уже в первую нашу встречу дон Хуан, как маг-учитель, попытался дать мне свое описание мира; но элементы его описания были чужды мне, несовместимы с моим опытом, и ни мыслей его, ни методов я не ухватывал.

Он говорил, например, что учит меня не просто смотреть, а «видеть»; первым же шагом к «видению» является «остановка мира».

Выражение «остановка мира» долго было для меня таинственной, лишенной четкого смысла метафорой, и только ближе к концу ученичества, во время случайного разговора, я почувствовал всю его значимость и масштаб, понял его как важнейшее положение в системе дон-хуановского знания.

Мы беседовали в тот раз о чем придется. Я рассказал о своем приятеле и его девятилетнем сыне. Последние четыре года мальчик жил с матерью, а теперь отец забрал его к себе и никак о ним не управится: тот скверно учится, ничем не увлечен, постоянно дерзит, несколько раз убегал из дома... Отец просто в отчаянии.

— Ну и заботы у него,— усмехнулся дон Хуан.

Я продолжил было список «преступлений», но дон Хуан оборвал:

— Не нужно больше об этом говорить. Бедный мальчуган! Хорошо он поступает или плохо — не нам судить.

Он сказал это твердо, но, помолчав, улыбнулся.

— А что же все-таки делать отцу? — спросил я.

— Не принуждать мальчика, не заставлять соглашаться с собой — это хуже всего.

— То есть?

— Если он не слушается, не ругать и не бить.

— Но ведь нужна же твердость, иначе ребенка ничему не научишь.

— Нужна, но наказывает пусть кто-нибудь другой, не отец. 

— Другой? — изумился я. — Мой приятель никому не позволит!

Дона Хуана мои слова явно позабавили.

— Значит, твой приятель не воин. Иначе понимал бы, что грубый нажим на человека — это худший из способов действия,

— Как же действует воин?

— Стратегически.

— Поясните, дон Хуан.

— Воин помог бы мальчику «остановить мир».

— Как же помочь?

— Для этого нужна личная сила. Нужно быть магом.

— Но мой приятель — обыкновенный человек...

— Может помочь и обыкновенный. Правда, в этом случае мальчик только переменит взгляд на жизнь, а не «остановит мир», но хорошо и это,

Я снова попросил объяснить.

— Первым делом,— начал дон Хуан,— я нанял бы кого-нибудь выпороть мальчика. Походил бы по притонам и выбрал бродягу пострашнее.

— Чтобы испугать мальчика?

— Не просто испугать, глупый ты человек, а «остановить», изменить, а если выпорет сам отец, этого не получится. Вообще, когда хочешь кого-нибудь «остановить», сам оставайся вне круга давления — так сможешь давлением управлять.

Идея, разумеется, совершенно нелепая, решил я, но чем-то все же и привлекательная.

Облокотившись левой рукой на служивший столом ящик, дон Хуан подпирал подбородок ладонью. Глаза у него были закрыты, но под веками он водил ими туда-сюда и, казалось, смотрел на меня. Мне стало жутко.

— Расскажите подробнее, что делать моему приятелю, — попросил я.

— Пусть хорошенько поищет по притонам и выберет самого уродливого проходимца, только молодого, чтобы был еще крепкий...

Дальше дон Хуан изложил весьма странный план. Приятель с сыном идут на прогулку, а нанятый человек либо следует за ними, либо ждет там, где они обычно гуляют. Сделает сорванец что-нибудь не так — бродяга, по знаку отца, выскакивает из засады, хватает ребенка и добросовестно лупит...

— Мальчик перепугается, а отец должен, как умеет, успокоить, утешить его. Нужно повторить это раза три-четыре — и, точно тебе говорю, ребенок на все посмотрит по-новому. Он изменит свое понимание мира.

— Что, если испуг повредит ему?

— Испуг не может повредить. Вот постоянные придирки, порки, указания и в самом деле вредят духу. Когда мальчик исправится, отец должен сделать еще одно: показать ему — например в больнице — мертвого ребенка. Пусть сын левой рукой дотронется до трупа, только не до живота. После этого мальчик окончательно переродится, мир предстанет перед ним в новом облике.

Тогда-то я понял, что долгие годы дон Хуан применял ко мне Я хоть и в меньшей мере — именно эту тактику... Я спросил, так ли это. Он подтвердил.

— С самого начала я пытаюсь научить тебя «остановить мир», но ничего не выходит,— улыбнулся он. — А все оттого, что ты очень упрям. У другого давно бы уж получилось, ведь я научил тебя стольким приемам...

— Разве вы учили таким приемам, дон Хуан?

— Только им и учил...

Несколько месяцев назад мы достигли цели — я смог «остановить мир».

После этого важнейшего в моей жизни события я тщательно пересмотрел свою десятилетнюю работу и понял, что мой давний вывод о роли психотропных растений ошибочен. Сами по себе они вовсе не являются существенной особенностью магического описания мира; они лишь скрепляют элементы этого описания, помогают воспринять его целиком. Без такого «цемента» мне вряд ли бы это удалось: я упорно цеплялся за привычную версию реальности и был слеп и глух к миру, в который вводил меня дон Хуан. Иными словами, применение этих растений диктовалось лишь моей недостаточной восприимчивостью.

Я перечитал свои рабочие тетради и понял, что уже в самом начале нашего знакомства дон Хуан представил мне новое описание и, таким образом, обучил меня, как он выражался, приемам «остановки мира». В две предыдущие книги эти ранние записи, как не имеющие отношения к наркотикам, не вошли. Теперь я восстанавливаю этот пробел в изложении дон-хуановских уроков и возвращаю записи на их законное место: именно они составляют первые семнадцать глав настоящей книги. Три заключительные главы непосредственно связаны с тем, как мне удалось «остановить мир».

Подведу черту. В начале своего ученичества я столкнулся с магическим описанием мира, с иной, неведомой реальностью. Дои Хуан, как учитель и маг, наставлял меня, а я, ученик, познавая все более сложные элементы, углублял описание, выстраивал эту иную реальность...

Через десять лет мое ученичество завершилось: я освоил новое описание, стал воспринимать мир по-другому. Иными словами, я «включился».

Дон Хуан говорил: чтобы научиться «видеть», нужно сначала «остановить мир». «Остановка мира» точно обозначает такое состояние сознания, при котором обычно непрерывный поток восприятия вдруг пресекается небывалыми обстоятельствами, и повседневная реальность меняется. Для меня таким обстоятельством, совершенно чуждым устоявшемуся ходу восприятий, послужило знакомство с магическим описанием мира.

Дон Хуан считал, что прежде всего человека нужно убедить: пусть тщательно изучит новое описание, сравнит его с прежним и потеряет свойственную всем нам уверенность в неоспоримости своих восприятий и своей версии реальности. Тогда он сможет «остановить мир».

Следующий шаг — «видение». Под этим дон Хуан подразумевал то, что я определил бы как «восприимчивость к сигналам мира, находящегося вне описания, которое мы привыкли называть реальностью»,

Я утверждаю, что все эти шаги могут быть поняты лишь в рамках того описания мира, к которому они принадлежат. А коль скоро ввел меня в этот мир дон Хуан, пусть его уроки и останутся единственной дорогой.

Итак, пусть говорит дон Хуан.

К. К.
1972 г.



ОСТАНОВКА МИРА


1. МИР СОГЛАШАЕТСЯ


— Мне говорили, вы — большой знаток растений, сэр, — сказал я сидящему напротив старику индейцу.

Нас свел (и сразу оставил вдвоем) один мой знакомец. Мы уже представились друг другу, старик назвался Хуаном Матусом.

— Кто говорил? Твой друг, что ли? — небрежно спросил он.

— Да.

— Я и правда собираю растения, или, вернее, они не противятся, — тихо сказал старик.

Мы сидели на автобусном вокзале, в штате Аризона. Говорили по-испански.

— Не разрешите ли в таком случае, кабальеро, задать вам несколько вопросов? — обратился я официально-изысканно.

Обращение «кабальеро» происходит от «кабальо» — лошадь; означало оно когда-то «всадник», «знатный ездок».

Старик удивленно посмотрел на меня и широко улыбнулся.

— Какой же я всадник, у меня и лошади нет... Я ведь сказал — меня зовут Хуан Матус.

Улыбка его мне понравилась. Он, очевидно, был человек прямой, бесхитростный, и я решил без обиняков изложить свою просьбу.

Я сказал, что занимаюсь сбором и изучением лекарственных растений, причем особенно интересуюсь галлюциногенным кактусом пейотом, влияние которого долгое время исследовал в Лос-Анджелесском университете. Рассказ мой был как будто вполне основателен. Старик неторопливо кивал, и я, приободрившись, добавил под конец, что нам обоим было бы, наверное, небесполезно побеседовать о пейоте.

Тут он поднял голову и взглянул мне прямо в глаза. Не возмущенно, не гневно, но удивительно твердо — просто припечатал взглядом. Я онемел, бойкая моя речь оборвалась... Тем наша встреча и кончилась. Надежды он, правда, не отнял: сказал, что я могу как-нибудь приехать к нему.

Чтобы в полной мере оценить силу дон-хуановского взгляда, нужно знать, что никому еще не удавалось так меня сбить. К тому времени я уже несколько лет жил отдельно от родителей, изучал антропологию й, по собственному мнению, умел постоять за себя, найти общий язык с кем угодно. Если мне отказывали, я уговаривал и молил, улещивал и уступал или, наоборот, бушевал и ругался; короче, я находил выход из любой ситуации, и никогда меня не останавливали так, на полуслове, — мгновенно и решительно. Дело было даже не в том, что я не произнес больше ни звука: бывало так, что я мысленно проклинал собеседника, но, уважая его, молчал. На сей же раз я молчал и мысленно.

Необыкновенный взгляд сильно поразил меня, и я решил непременно еще раз съездить к дону Хуану.

Полгода я готовился к новой встрече. Наконец, прочел все, что только отыскал о применении пейота, о его культе у латиноамериканских индейцев, и снова поехал в Аризону.


17 декабря 1960 г., суббота


Только во второй половине дня, следуя многословным и путаным указаниям местных жителей, я остановил машину у дома старика. Хозяин сидел у порога, на ящике из-под молочных бутылок. Кажется, он узнал меня, приветственно помахал.

Какое-то время мы обменивались любезностями, а затем я признался, что в прошлый раз обманул его — хвастал, что много знаю о пейоте, а на самом деле не знал ровно ничего... Он смотрел ласково. Но, продолжал я, все это время я готовился, читал и теперь действительно знаю довольно. Тут он рассмеялся — явно над моими словами. Мне стало обидно и неловко. Старик заметил мое смущение и сказал, что хоть я и хотел, как лучше, но подготовиться к нашей встрече было нельзя.

Я не решился спросить, что значит эта загадочная фраза, и промолчал, но он снова уловил мое настроение и сам принялся объяснять. Оказывается, мои старания напомнили ему историю о том, как в стародавние времена некий правитель задумал уничтожить одно племя. Люди этого племени ничем не отличались от прочих подданных, но некоторые слова выговаривали по-своему и тем себя, конечно, выдавали. Запер правитель все главные дороги заставами, и всякий путник должен был, проходя, произнести назначенное слово. Выговоришь как положено — останешься жив, нет — примешь смерть. И вот решил один юноша заранее подготовиться и научиться правильно выговаривать это слово. Целых полгода готовился, добавил дон Хуан, улыбнувшись. И наконец настал день испытания. Юноша смело приблизился к заставе, и вышел к нему проверяющий...

Тут старик выразительно умолк и взглянул на меня. Эта банальная пауза «на самом интересном месте» немного покоробила меня, но я не подал вида. К тому же, сходную историю я уже слышал; правда, случилась она не в такие уж стародавние времена, а в тридцатые годы, в Германии — по выговору некоторых слов там легко распознавали евреев. Так что «соль» я знал: проверяющий забыл, какое слово должен спросить, и спросил другое, очень похожее, но юноша не умел правильно его выговаривать и был изобличен.

Дон Хуан словно бы ждал от меня вопроса, и я, притворившись, что не знаю конца, как можно естественнее спросил, что же было дальше.

— Наш ловкач заметил, что тот забыл слово, и сам признался, что полгода готовился к испытанию.

Он снова замолчал и глянул проказливо. На сей раз он меня перехитрил. Признание юноши вносило новую ноту, и теперь я действительно не знал, чем кончится дело.

— И что же дальше? — спросил я.

— Как что? Убили его, конечно! — сказал старик и рассмеялся.

Мне очень понравилось, как он заинтересовал меня новым ходом, и еще больше — как связал всю историю с нашей встречей. Он высмеял меня исключительно тонко, искусно. И я тоже расхохотался.

Потом я сказал, что пусть слова мои были глупы, но мне и в самом деле хотелось бы поучиться у него, он бы рассказывал мне о растениях...

— А я, знаешь, очень люблю гулять, — сказал дон Хуан.

Видимо, он не желал отвечать. Я не настаивал. Не хочу ли я пойти с ним в небольшой поход по пустыне? Еще бы! Конечно!

— Но учти — идем не развлекаться, — предупредил он.

Я сказал, что готов к серьезной работе. Пусть он расскажет все, что знает о лекарственных растениях, а я заплачу, ведь он потратит время, силы.

— А сколько заплатишь? 

Глаза его загорелись.

— Сколько скажете.

— Значит, я потрачу время... Вот и ты заплати своим временем.

Чудак! Я сказал, что не понял. О растениях рассказать нечего, ответил старик, поэтому не деньгами же брать.

Вдруг он пристально взглянул на меня и нахмурился.

— А что это ты рукой шевелишь в кармане? С дружком своим, что ли, играешь?

У меня в обширном кармане куртки лежал блокнот, куда я вслепую записывал наш разговор. Я сказал, что вот, записываю тайком, боялся обеспокоить... Он рассмеялся.

— Нужно тебе — пиши. Меня это нисколько не беспокоит.

Мы бродили по пустыне до самых сумерек. Старик не показывал никаких растений, молчал. Наконец остановились передохнуть у густого кустарника.

— Растения — особые существа,— проговорил дон Хуан, не поднимая глаз. — Они живые, все чувствуют...

В ту же секунду налетел порыв ветра, и в кустарнике зашуршало.

— Слышал? — он приставил ладонь к правому уху. — Ветер и листья со мной согласны.

Я засмеялся. Мой знакомый предупреждал, что старик временами чудит; «согласие листьев», вероятно, очередное чудачество.

Тронулись дальше. Он по-прежнему не собирал и не показывал растений, лишь ловко петлял в зарослях, порой поглаживал листья. Потом остановился, уселся на камень и велел мне тоже присесть и оглядеться.

Мне, однако, очень хотелось узнать что-нибудь новое о растениях, о пейоте. Я снова принялся уламывать старика, предлагать деньги.

— Нет, денег не возьму, — твердо сказал он. — Ты просто спрашивай, о чем хочешь, а я стану отвечать, и как ответы использовать — тоже скажу. Договорились?

Я обрадовался, но он тут же загадочно добавил:

— Хотя о растениях узнавать нечего, потому нечего и рассказывать.

Я растерянно переспросил. Он повторил свои слова три раза, и пустыня вдруг наполнилась низким гулом — где-то пролетел самолет.

— Вот опять — слышал? Мир со мной согласился! — он приставил ладонь к левому уху и заразительно рассмеялся.

Забавный старик! Но главное — чтобы отвечал на мои вопросы...

— Дон Хуан, а вы сами из Аризоны? — приступил я.

Он кивнул.

— Родились где-нибудь здесь, неподалеку?

Он снова кивнул, но как-то рассеянно, словно думал о своем.

— А ты где? — спросил он.

— В Южной Америке.

— Где именно? — оживился он.

Я принялся рассказывать, но он перебил:

— Вот и я тоже: живу в Аризоне, а родился в другом месте, в мексиканском штате Сонора. Я — индеец-яки.

— Вот как! А я...

— Знаю, знаю, — снова перебил он. — Ты — тот, кто ты есть, а я — индеец-яки из Соноры.

Он засмеялся, глаза у него сияли, а я почему-то встревожился, словно он поймал меня на лжи или знает обо мне что-то тайное, стыдное. Он, видимо, заметил мое смущение. Поднялся и предложил съездить в город, поужинать в ресторане.

Мы вернулись к дому, сели в машину. По дороге в город я немного оправился, но непонятное беспокойство все же не отпускало, хотя причины я бы не указал.

В ресторане я хотел спросить для дона Хуана пива, но он сказал, что совсем не пьет. Я усмехнулся про себя. Мой приятель говорил, что тот «вечно пьян и несет всякий вздор». Ну, пусть, соврал старик, и соврал. Все-таки чем-то он был хорош, отчего-то к нему тянуло.

Но он, очевидно, по лицу понял, что я не верю, и сказал, что в молодости действительно сильно пил, а потом бросил.

— И с тех пор — как отрезало,—он изобразил пальцами ножницы.— Не понимают люди, что в любой момент точно так же можно избавиться от любой привычки.

— Вы думаете, это так просто — бросить пить или курить?

— Проще простого! — уверил он.— Стоит только захотеть.

В эту минуту вода в кофеварке закипела, забулькала.

— Вот! Вода подтверждает! — воскликнул дон Хуан. Помолчал и добавил: — Мир умеет соглашаться, о нами.

И точно в это мгновенье кофеварка фыркнула и запыхтела еще настойчивей.

— Спасибо,— повернувшись к ней, ласково сказал старик и оглушительно захохотал.

Я ошеломленно молчал. Меня всерьез озадачили эти странные совпадения.

Так закончилась наша первая настоящая беседа. Выйдя из ресторана, мы попрощались. Я сказал, что в ближайшие дни занят, должен кое-кого навестить, а в конце будущей недели с удовольствием приехал бы к нему еще раз.

— Когда вы будете дома?

Он испытующе посмотрел на меня:

— Когда приедешь, тогда и буду.

— Но я не могу точно сказать, когда приеду.

— Приезжай, и все, ни о чем не тревожься.

— А вдруг я вас не застану?

— Застанешь. — Он улыбнулся и пошел прочь.

Я нагнал его и спросил, можно ли в следующий раз захватить фотоаппарат — сфотографировать дом, его самого. Он нахмурился:

— Нельзя.

— Ну хоть магнитофон?

— Нет.

Я разозлился и желчно заметил, что не вижу в его отказе логики.

— Не спорь, — властно сказал дон Хуан. — И если хочешь и дальше со мной видеться, никогда больше об этом не заговаривай.

Но я еше пытался сопротивляться. Сказал, что без фотографий и кассет в работе не обойтись. Дон Хуан возразил: чем бы мы ни занимались, обойтись нельзя только без одного — без «духа».

— Без духа действительно никуда. А его-то как раз у тебя и нет. Вот о чем беспокойся, не о фотографиях...

— Что вы этим хотите...

Он знаком велел замолчать и шагнул навстречу.

— Непременно приезжай,— сказал он мягко и махнул на прощанье.


2. СТИРАНИЕ ЛИЧНОЙ ИСТОРИИ


22 декабря 1960 г., четверг


Дон Хуан сидел на земле у порога, прислонившись к стене. Мне он пододвинул ящик из-под молочных бутылок и велел располагаться. Я привез ему пачку сигарет; он сказал, что не курит, но сигареты взял. Мы поговорили о том, как холодны в пустыне вечера, еще о каких-то пустяках.

Я спросил, не нарушаю ли привычного течения его жизни. Он нахмурился и сказал, что в его жизни привычного течения нет, и я могу провести у него хоть целый день.

Я заранее заготовил генеалогические карты, которые хотел заполнить вместе с доном Хуаном. Кроме того, я прочел кое-что по этнографии, составил длинный список обычаев, приписываемых исследователями культуре местных индейцев, и рассчитывал пометить в моем списке то, что окажется старику знакомым.

Начал я с генеалогических карт.

— Имя и фамилия отца?

— Зачем? Я звал его просто папой, — сказал он совершенно серьезно.

Видимо, не понял. Я досадливо поморщился и показал карту — вот пустые клеточки для отца и матери, сюда нужно записать имя, фамилию.

— Давайте начнем с матери.

— Давай. Ее я звал мамой, — простодушно сказал он.

— Хорошо, — сказал я, сдерживаясь. — А как ее звали другие? Как к ней обращались?

Он почесал в затылке и недоуменно уставился на меня.

— Надо подумать.

Он помялся с минуту и, кажется, что-то вспомнил. Я приготовился записывать.

— Значит, другие... — протянул он задумчиво. — Другие обращались так: «Эй, послушай!»

Я невольно рассмеялся. То ли хитрит, то ли и в самом деле такой простачок. Набравшись терпения, я принялся втолковывать, что такое генеалогия, личная история...

Он вдруг ласково взглянул на меня и сказал тихо и твердо:

— Не трать время на чепуху.

Я не нашелся, что ответить. Старика будто подменили: только что мялся, растерянно почесывал в затылке и вдруг мы поменялись ролями и недоумевал теперь я сам; он же смотрел на меня совершенно неописуемо... Не презрительно, не вызывающе, а открыто, ласково, проникновенно. Помолчав, он тихо заговорил:

— У меня больше нет личной истории. Однажды я обнаружил, что она мне ни к чему и, как от привычки выпивать, разом избавился от нее.

Я ничего не понимал. Мне вдруг стало тревожно, неловко: быть может, он просто не хочет отвечать... Я напомнил старику, что он сам разрешил задавать вопросы.

— Задавай, не стесняйся. Только не о личной истории — ее у меня больше нет, — сказал он и глянул на меня испытующе. — Я от нее избавился, как только она стала лишней.

Я пристально смотрел на него, стараясь вникнуть в смысл, призывая на помощь логику.

— Как же от нее избавиться?

— Сначала нужно этого захотеть. А потом равномерно, строчку за строчкой, стирать ее.

— Но зачем, зачем?! — воскликнул я.

Я дорожил своей личной историей. Я очень любил родителей, и именно эта привязанность сообщала моей жизни ощущение преемственности и цели.

— Быть может, я неверно вас понял. Что значит «избавиться»?

— Покончить с ней, что же еще, — бросил дон Хуан.

Я все равно не понимал.

— Вот вы индеец-яки, Разве можно с этим «покончить»?

— А вдруг я вовсе не яки? — улыбнулся он. — Тебе мое происхождение неизвестно.

— Правильно, мне неизвестно. Но вы-то сами знаете, из какого вы племени! Вот доказательство, что личная история у вас все-таки есть!

Я был очень собой доволен, но дон Хуан покачал головой.

— Она у меня была бы, знай о моем происхождении другие. А собственное знание ничего не доказывает.

Я торопливо записывал. Непостижимый старик! Я припомнил и необыкновенный взгляд, поразивший меня в самую первую встречу; и непосредственность, с которой он утверждал, будто бы мир умеет соглашаться с человеком; и меткую, живую насмешливость; и простодушное замешательство после моих вопросов о родителях; и, наконец, внезапную непреодолимую властность...

— Ты никак не поймешь, что я за человек, верно? — сказал он, будто читая мои мысли. — И тебе никогда не понять — это оттого, что у меня нет личной истории. А возьмем тебя. Вот, например, твой отец знает о тебе все: и какой у тебя характер, и какие заботы... У него есть четкое и твердое представление о тебе, и ты каждым поступком должен укреплять это представление. А кроме родителей, есть и другие родственники, друзья, просто знакомые — и ты постоянно подпитываешь и их знание, рассказываешь о своей жизни. Если же у тебя нет личной истории, нет и нужды объяснять каждый шаг, никого ты не рассердишь и не разочаруешь, а главное — ты не связан чужим мнением.

И вдруг я понял, что же это такое — «избавиться от личной истории». Мне показалось даже, будто я и сам подозревал о такой возможности, только не додумывал до конца. Идея, безусловно, заманчивая, но веет от нее тоской, одиночеством... Я содрогнулся. Хотелось порассуждать об этом, но я сдержался — не тот собеседник. Смешно, в самом деле: студент университета беседует на философские темы с невежественным индейцем. Мне всего-то и нужно, что заполнить генеалогическую карту... Я решил вернуть разговор в прежнее русло.

— А почему мы вообще заговорили об этом? Мне, собственно, нужно...

— Как, почему? — перебил он. — Потому что я велел не тратить время на чепуху и не расспрашивать о прошлом.

Он вел свою линию твердо, и я переменил тактику.

— Значит, все ваше племя избавилось от личной истории?

— Я говорил не о племени, а о себе,

— Но ведь кто-то вас научил? Отец?

— Я сам научился. От жизни... Пожалуй, я открою тебе одну тайну, и ты уйдешь сегодня не с пустыми руками.

Теперь он шептал с наигранной торжественностью, и мне стало смешно. Актер! Хотя, надо признать, маски он менял мастерски.

— А ты запиши, запиши, — сказал он покровительственно. — Тебя же хлебом не корми, дай чего-нибудь записать.

Я удивленно взглянул на него: заметил-таки... А он хлопнул себя по коленям и радостно захохотал. А успокоившись, проговорил медленно, будто диктуя туповатому ученику:

— Главная причина, по которой следует избавиться от личной истории, заключена в том, что свобода твоя после этого не будет стеснена ничьей мыслью.

Я ушам своим не верил: вот это «невежественный индеец»!.. Я подавленно молчал, и он воспользовался паузой.

— Ты мучаешься, гадаешь, что я за человек. Это оттого, что я избавился от личной истории, стер ее, постепенно создал вокруг себя некий туман, и теперь обо мне никто ничего не знает.

— Но вы сами знаете, верно?

— Я-то? Я, понятное дело... тоже нет!

Я не сомневался, что он скажет «знаю». Видя мое изумление, он так расхохотался, что даже повалился на бок. Зачем он все время виляет, запутывает? Я встревожился.

— Это и есть моя тайна, — продолжал он тихо. — Моя личная история никому не известна. Никто не знает, кто я и что такое моя жизнь. Даже я сам.

Прищурившись, он посмотрел поверх моего правого плеча. Сидел он теперь, скрестив ноги и очень прямо, в позе, видимо, естественной и привычной — точно могучий вождь краснокожих из детской книжки... Я дал волю воображению, и тотчас увяз в противоречивых чувствах: старик одновременно и притягивал меня, и отпугивал.

Он долго смотрел так, мимо меня.

— Откуда мне знать, кто я, ведь весь мир, — он повел головой вокруг, — это я.

Потом взглянул мне в глаза и улыбнулся.

— Нужно постепенно стереть все вокруг себя и создать некий туман: пусть все станет неопределенно, неочевидно, нереально. Твоя беда в том, что ты слишком реален: каждый твой шаг, каждое настроение — как на ладони. Уйди от этой определенности. Попробуй избавиться от самого себя.

— Но зачем? — спросил я упрямо.

Он, кажется, взялся указывать, как мне жить, а я не терпел поучений, сразу выходил из себя, бросался спорить.

— Затем, что ты, сдается, собрался только вопросы о растениях задавать да мои ответы записывать, — спокойно сказал он. — Так не пойдет. Ты и сам должен что-то делать, а не хочешь — мы тотчас распрощаемся.

Его прямота и бесцеремонность мне не понравились, но, в общем, он был прав, и это пришлось признать.

— Тогда условимся, — продолжал он. — О растениях нельзя рассказать, их нужно познать самому, поэтому тебе, если ты хочешь их изучить, придется, кроме всего прочего, стереть личную историю.

— Что именно я должен сделать?

— Начни с простого — перестань рассказывать всем и каждому о своей жизни. Потом расстанься с теми, кто хорошо тебя знает. Постепенно ты создашь вокруг себя туман...

— Нет, это все-таки чепуха! — не выдержал я. — Почему я должен расставаться со своими знакомыми?

— Потому, что для них ты — существо очевидное, ясное; ты связан, опутан их представлением о тебе. Человек же, о котором ничего не известно наверняка, совершенно свободен. Обо мне, например, никто не может судить с определенностью, и я этим счастлив.

— Но вам, вероятно, приходится лгать, изворачиваться?

— Для меня нет лжи или правды, — сказал он строго, — Различают их только те, у кого есть личная история.

Но а не желаю сознательно морочить людей, сказал я. На это он ответил, что я и так всех морочу.

И попал в точку, в больное место. Я даже не спросил, как он догадался, а сразу принялся оправдываться: родители и друзья, мол, действительно считают меня человеком ненадежным, и это горько, потому что, строго говоря, я ведь не лгу — так, невинные выдумки...

— Короче, лгать ты всегда умел, — заключил он, — Только раньше у тебя цели не было, а теперь будет.

— Да не хочу я лгать! — Говорю же вам, горько слышать, что на тебя нельзя положиться.

— Но ведь это правда, — сказал он уверенно.

— Да нет, черт побери, нет! — заорал я.

Моя вспышка не только не осадила его, но, напротив, сильно рассмешила. Я злился: дерзкий старикашка! Но, к сожалению, он снова был прав.

Скоро я успокоился, и он продолжал:

— Для того, кто избавился от личной истории, больше не существует лжи или правды... Твоя беда в том, что ты вынужден рассказывать о каждом своем шаге, и сделанное тобой или еще только задуманное сразу теряет оттенок свежести и новизны, тебе становится скучно и, чтобы приободриться, ты принимаешься лгать...

Я был сражен оборотом нашей беседы и старался лишь подробней записывать, не обдумывая как следует ни собственных возражений, ни даже точного смысла его слов.

— Отныне просто показывай людям итог, и то не всякий, но пока идешь к нему — молчи.

— Я не умею хранить тайн! Все это не для меня...

— Так изменись! — вскрикнул он, и глаза у него властно сверкнули.

Одно слово, дикарь... Но, с другой стороны, как умен и красноречив... Я устыдился проснувшегося было пренебрежения.

— Выбирай, — говорил он, — можно жить в мире ясном и размеренном — там скоро устанешь от людей и рано или поздно сам себе смертельно наскучишь; а можно — в зыбком, таинственном: здесь ты сотрешь личную историю, погрузишься в туман, и начнется жизнь занимательная и непредсказуемая. Никто не будет знать, из-за какого куста выскочит кролик...

Я сказал, что, стерев личную историю, человек еще сильнее ощутит свою уязвимость — и только.

— Нет, — возразил он. — Оказавшись лицом к лицу с неизвестностью, мы всегда бываем начеку, наготове. Не знать, за каким кустом прячется кролик, гораздо интереснее, чем жить так, будто все известно.

Мы молчали, наверное, с час; он ничего не говорил, я не знал, о чем спросить. Наконец он поднялся и попросил подвезти его до города.

Я почему-то очень устал от разговора и с трудом вел машину, слипались глаза. Дон Хуан посоветовал остановиться и полежать немного на холме у дороги — мне сразу полегчает.

Говорил он настойчиво, спорить не было сил. Я взобрался на плоскую вершину невысокого холма и лег, как сказал старик, на живот, головой к востоку. Заснул я всего на несколько минут, но действительно встал вполне отдохнувшим.

Я довез дона Хуана до городского центра, он показал, где остановиться.

— Приезжай еще, — сказал он, выходя из машины. — Непременно приезжай.


3. ОТКАЗ ОТ САМОМНЕНИЯ


Я подробно рассказал об удивительных беседах с доном Хуаном познакомившему нас приятелю. Тот сказал, что я зря трачу время и явно переоцениваю старого чудака, смотрю на него сквозь розовые очки.

Но я-то знал, что никаких розовых очков нет. Наоборот, дерзости и нападки старика сильно охладили меня. Впрочем, его нелестные отзывы обо мне всегда были уместны, точны и, увы, справедливы.

Трудность состояла в том, что я, с одной стороны, не мог поверить, что дон Хуан способен круто изменить все мои представления о мире; с другой — не мог согласиться с приятелем, считавшим старика попросту сумасшедшим. Нужно было разрешить сомнения, и я отправился к дону Хуану еще раз.


28 декабря 1960 г., среда


Старик словно бы ждал меня — сразу предложил прогуляться. На привезенную мной сумку с продуктами он даже не взглянул.

Мы долго бродили по пустыне. Он по-прежнему не показывал и не собирал растений. Зато научил меня «правильно ходить»: нужно слегка подогнуть пальни на руках, тогда я смогу внимательно следить и за тропинкой, и за тем, что происходит вокруг.

— Поклажу следует нести только в рюкзаке или сумке через плечо, но ни в коем случае не в руках, — продолжал он, — это очень расслабляет. Свободные же руки и особое положение пальцев прибавляют путнику сил, обостряют внимание.

Я не стал спорить и подогнул пальцы. Ни прилива сил, ни остроты взгляда я, конечно, не почувствовал.

Вышли мы из дома довольно рано, а передохнуть остановились только к полудню. Мне давно уже было жарко, и я решил напиться из фляжки, но дон Хуан остановил меня — лучше высосать влагу из листьев. Он сорвал несколько желтых листочков с низкого куста и посоветовал их пожевать — они отлично утоляют жажду. Я пожевал. Вкус во рту остался довольно приятный, но пить все равно хотелось.

Он угадал мое разочарование и сказал, что ни правильная ходьба, ни листья не действуют на меня оттого, что я слишком молод и крепок, и тело у меня еще глупое, не отзывается.

Я мрачно посмотрел на него, а он развеселился и поправился: не глупое, а просто сонное.

В эту минуту мимо пролетела, каркая, огромная ворона. Я вздрогнул и невольно засмеялся. Снова совпадение — забавно! Но он, к моему удивлению, дернул меня за рукав и с серьезнейшим видом велел молчать.

— С тобой тут не шутки шутят, — строго произнес он.

Я недоумевал. Ведь смеялись же мы над кипящей водой в кофеварке, отчего же нельзя сейчас?

— Оттого, что это не просто птица!

— Да нет, я видел — обыкновенная ворона...

— Что ты мог видеть, глупец! — оборвал он.

Я не понимал, чем вызвана его грубость, и сказал, что не люблю, когда люди сердятся, и раз он сегодня не расположен к беседе, я, пожалуй, лучше уйду.

Он так и покатился со смеху. Я рассвирепел: клоун я ему, что ли?

— Больно ты горяч... — произнес он. — Слишком высоко себя ставишь.

— Ну, уж не выше, чем вы себя! За что вы на меня разозлились?

Он сказал, что и не думал на меня злиться.

— Ворона, летящая или каркающая, — это вовсе не согласие со стороны мира. Это знак.

— Какой знак?

— Очень важный. Он говорит кое-что о тебе, — уклончиво ответил старик.

В ту же секунду ветер сорвал сухую веточку с куста и бросил нам под ноги.

— А вот это — согласие! — глаза доиа Хуана блеснули, и он снова рассмеялся.

Видимо, правила этой странной игры он придумывал на ходу — так, чтобы ему можно было смеяться, а мне нет. Во мне вновь вспыхнула досада, и я все ему высказал.

Он не рассердился и не обиделся, а у меня внутри все закипело от злости: да он издевается! Я решил, что с меня такой «полевой работы» хватит.

Я встал и сказал, что хотел бы вернуться — мне пора ехать в Лос-Анджелес.

— Сядь! — велел он. — Ты обидчив, точно старуха. Пора тебе или нет, а мы еще не договорили.

Самонадеянный, ничтожный старикашка! Я его просто возненавидел...

А он вдруг принялся напевать глупейшую мексиканскую песенку, явно подражая одному известному певцу: одни слоги растягивал, другие глотал — очень потешно его пародировал. В конце концов я не выдержал и улыбнулся.

— Вот ты улыбаешься, — сказал он. — А ведь он серьезно поет, и люди приходят, деньги платят. И никому не смешно.

— Ну и что? — спросил я.

Видимо, он нарочно придумал этот пример: сейчас укорит, что я такой несерьезный — и над вороной смеюсь, и над песней. Но он опять меня удивил. Оказывается, показать он хотел совсем другое: что я, в точности как певец и его почитатели, невыносимо чванлив и слишком всерьез отношусь ко всякой недостойной внимания чепухе.

Затем он повторил все, что говорил раньше об изучении растений. Если я хочу научиться у него чему-нибудь, я должен во многом измениться... Я снова разозлился и с трудом заставлял себя записывать.

— Ты слишком высоко себя ставишь, постоянно ощущаешь свою особую значительность. Ты так дьявольски раздул ее, что считаешь себя вправе злиться на все вокруг — чуть что не по тебе, готов повернуться и уйти... Этим ты не силу свою показываешь, наоборот! Слаб ты и кичлив — больше ничего!

Я хотел было возразить, но он не дал и слова вставить.

— Ни одного дела до конца не доводишь, и все от чрезмерного самомнения.

Странно, он ведь совсем меня не знает, а говорит так уверенно — и, впрочем, вполне справедливо. Я уже не просто сердился на него, я начинал его бояться.

— Как и от личной истории, от самомнения нужно избавиться, — веско сказал он.

Спорить я больше не пытался. Пусть выговорится — скорее домой пойдем. Один я все равно уйти не могу — не найду дороги.

Старик вдруг вскинулся, вытянул шею и, подергивая головой, принялся как бы принюхиваться. Он весь как-то странно напрягся. Повернувшись, изумленно и придирчиво, будто искал чего-то, оглядел меня с головы до ног, вскочил и бросился прочь. Я — следом. С час мы шли очень быстро, почти бежали.

Наконец он остановился, и мы присели у подножья скалы, в тени кустарника. Я очень устал, но духом почему-то воспрянул, раздражение улеглось, мне стало легко и покойно. Я сказал об этом дону Хуану. Вдалеке тотчас каркнула ворона, он поднял палец и улыбнулся.

— Слышишь? Это знак.

Со скалы с шорохом скатился камешек, нырнул в кусты.

— А это согласие,— показал на него пальцем дон Хуан.

Потом он предложил еще поговорить о моем самомнении, раз я успокоился. Я действительно даже не смог бы сейчас объяснить, отчего сердился.

— Ничего не понимаю, — сказал я. — То мне обидно, то радостно...

— А мир загадочен, так просто его не поймешь. Было что-то загадочное и в самом старике; некоторые его высказывания будоражили и притягивали меня, я искал в них скрытый смысл...

— Окажешься тут, в пустыне, один — первую нашу стоянку обходи стороной, беги от нее, как от чумы, — сказал он.

— Почему?

— Сейчас не время объяснять. Поговорим лучше о том, почему нужно отказаться от самомнения... Пока ты чтишь себя превыше всего на свете, ты не способен почувствовать мир. Точно зашоренная лошадь, ты бредешь по нему, но видишь в этом мире лишь одного себя.

Старик внимательно посмотрел на меня.

— Поболтаю-ка я с другом.

И он стал на колени перед каким-то цветком, нежно погладил его и заговорил на незнакомом языке. Потом перешел на испанский — и оказалось, что бормочет всякий вздор. Наконец старик поднялся.

— Что именно растениям говорить — неважно. Хоть свои собственные слова придумывай. Главное — любить их и относиться как к равным.

Он сказал, что каждый раз, собирая растения, нужно перед ними извиняться и повторять, что когда-нибудь ты сам послужишь им пищей.

— Ведь и вправду, люди и растения равны. Значение наше одинаково. Поговори с цветком, скажи, что ты равен ему.

Я стал на колени и, конечно, тут же почувствовал себя глупо. Вот же блажь — разговоры с цветком! Но рассмеялся я вполне добродушно.

Дон Хуан похлопал меня по спине.

— Ничего, ничего... Хорошо хоть, не рассердился. Теперь всегда говори с растениями, пока до конца не избавишься от ощущения своей особой значительности. Когда-нибудь тебе станет все равно — смотрят на тебя в это время или нет. А пока — зайди за скалу и попробуй еще раз.

Я спросил, нельзя ли говорить не вслух, а про себя. Он ласково потрепал меня по затылку.

— Нет. Если хочешь, чтобы тебе ответили, говори громко и ясно.

Потешаясь про себя над его чудачеством, я зашел за скалу и честно попытался сказать что-нибудь хилому цветочку. Но все это было смешно и нелепо. Выждав, как мне показалось, достаточно, я вернулся к дону Хуану. Он не смотрел на меня: наверняка знает, что ничего не вышло.

Старик велел мне сесть и сказал:

— Сейчас я поговорю вот с этим кустиком, а ты посмотри.

Опустился на колени и, покачиваясь, счастливо улыбаясь, что-то забормотал.

Все-таки он сумасшедший...

— Кустик сказал, что ягоды с него можно есть и что вон там, на склоне, много таких кустиков, — дон Хуан показал куда-то вдаль. — Пойдем поишем.

Актер, актер, думал я. Разумеется, мы найдем на склоне именно этот кустарник, но ведь на то старик и знаток пустыни.

Пока мы поднимались по склону, он сказал мне, чтобы я запомнил это растение — ягоды с него не только съедобны, но и лечебны. Я в шутку спросил, не куст ли сейчас рассказал ему об этом. Он остановился, удивленно покачал головой.

— Не умничай — выходишь еще глупее. Зачем бы он стал рассказывать — я об этом всю жизнь и сам знаю. Мне и прежде все про него было известно, он только открыл, где растут его братья, и разрешил показать их тебе.

Вскоре мы наткнулись на целые заросли этого кустарника. Старик велел поблагодарить растения, но я мучительно стеснялся и не смог вымолвить ни слова.

Тут дон Хуан произнес еше несколько загадочных фраз, и даже дважды повторил их, чтобы я вдумался.

— Мир — тайна. Люди ничем не лучше всех прочих тварей. Растение было к нам добрым, так поблагодари его — иначе оно не отпустит нас отсюда.

Смотрел он при этом так сурово, что у меня по спине мурашки забегали. Я поспешно склонился над кустами и прокричал:

— Спасибо!

Он удовлетворенно улыбнулся... 

Мы побродили еще и повернули к дому. Вскоре я отстал, и дону Хуану пришлось остановиться. Он проверил мои руки: пальцев я не поджимал. Он сказал, что при ходьбе я должен во всем подражать ему, иначе он меня больше в пустыню не возьмет.

— Ребенок ты, что ли, — ждать тебя? — проворчал дон Хуан.

Я и сам был в глубокой растерянности: в самом деле, как же это я, молодой и сильный, не могу угнаться за стариком? Я поджал пальцы и почему-то больше не отставал, хотя тот шел по-прежнему очень быстро. Мне показалось даже, что это руки тянут меня вперед.

Мне снова стало легко и свободно. Пусть прогулка совершенно бесцельна, пусть мой спутник явно с чудинкой, но так славно идти с ним рядом!.. Я спросил, когда же он покажет мне пейот. Дон Хуан взглянул на меня и промолчал.


4. СМЕРТЬ — МУДРАЯ СОВЕТЧИЦА


25 января 1961 г., среда


— Дон Хуан, расскажите мне о пейоте...

Я частенько заговаривал об этом, а он каждый раз хмурился и покачивал головой — не столько отказывал, сколько мрачно на меня дивился.

Промолчал он и сейчас, лишь глянул на меня, как на сумасшедшего. Потом вдруг поднялся — мы сидели у порога, прямо на земле — и едва заметно мотнул головой: пойдем, мол.

Мы шли по пустыне на юг, и он снова рассуждал о том, как мешает человеку личная история и самомнение.

— Расстанься со старыми друзьями, да поскорее! — резко закончил он.

Повторяет эту глупость... Я сдержался, ничего не сказал.

Наконец мы остановились. Я хотел было присесть, но он велел поговорить, громко и внятно, с кустарником, росшим неподалеку. Его несуразные приказы утомляли и раздражали; терпение у меня лопнуло, и я сказал, что не могу себя заставить, что это смешно.

— Преувеличиваешь свою значительность, — бросил дон Хуан. Потом, как бы вдруг решившись, добавил: — И не заставляй. Когда-нибудь выйдет легко, само собой... Но для этого надо и потрудиться. Или ты думаешь всему научиться даром?

Я возразил, что у меня и в мыслях такого не было, я ведь с самого начала хотел платить за ученье.

— Возьмите деньги, — еще раз предложил я. — И все сразу устроится: вы работаете на меня, а я плачу — и спокойно задаю вопросы. Что вы об этом думаете?

Он презрительно глянул на меня, вытянул губы и, с силой выдыхая, издал громкий непристойный звук.

— Вот что! — и захохотал. 

Я остолбенел... От этого яростного насмешника толка, пожалуй, не будет. Я-то рассчитывал на стариковскую расслабленность, страсть к долгим беседам. Обычно старики — идеальные рассказчики: что еще и осталось от жизни им, немощным? Этот же был могуч и неукротим. Он не пьяница, нет; но, ошибившись в этом, мой приятель, сдается, угадал другое, худшее: старик — настоящий сумасшедший. Мучительные сомнения и страх пробудились во мне с новой силой, а ведь я было совсем уже от них избавился. Собираясь накануне к дону Хуану, я легко убедил себя, что мне нужно бывать у него. Мелькнула, правда, мысль, не сумасшедший ли я сам, раз мне так нравится его общество. Но его мысль, что самомнение мешает в жизни, уже виделась мне разумной и глубокой... Теперь же становилось ясно, все это — лишь плод моей интеллектуальной игры; старик, с его выходками, вновь тяготил меня, и мне захотелось уехать.

Я сказал, что мы с ним люди слишком разные, и нам, видимо, никак не сойтись...

— Да, один из нас должен измениться, — проговорил он, глядя под ноги. — И ты знаешь, кто.

Он замычал свою мексиканскую песенку. И вдруг поднял голову и уставился на меня — властно, пронзительно. Я хотел отвернуться, но, странное дело, не мог.

Он спросил, что я вижу в его глазах. Ничего, ответил я. А о чем мне думается? О том, что я не люблю, когда на меня пялятся, откровенно отвечал я. Мне неприятно!

Под пристальным долгим взглядом — не грозным, а скорее просто сумрачным — было и вправду неуютно.

— Не напоминаю ли я тебе птицу? — осведомился старик.

— Птицу? — удивился я.

Он по-детски хихикнул и посмотрел в сторону. 

— Да, одну странную птицу. — И снова уставился на меня. — Вспоминай! Ты видел такую, я знаю.

Слова «я знаю» он произнес с совершенно дьявольской уверенностью, будто испытывал мое терпение...

Я посмотрел на него дерзко, с вызовом. Но он лишь расхохотался в ответ, хлопнул себя по колену и гикнул, точно я — необъезженный жеребец. Потом посерьезнел и сказал, чтобы я не противился, а лучше вспомнил птицу, это важно.

— Смотри мне прямо в глаза, — велел он.

Взгляд его был по-прежнему пронзителен. Что-то зашевелилось в памяти, но я пока не мог уловить — что. И вдруг ясно понял: такой же холодок сквозит в соколином взгляде. Тут старик отвернулся, как бы исподтишка покосился на меня и в разрезе глаз, в очерке головы его мне почудилось птичье, соколиное... Видение мгновенно исчезло.

Задыхаясь от волнения, я тут же рассказал старику о пригрезившемся. Тот снова покатился со смеху.

Я хорошо знал соколиный взгляд. Мальчиком я охотился на соколов — по мнению деда, неплохо. Дед держал леггорнских кур, соколы их таскали, и охота была не столько забавой, сколько необходимостью. Гнетущий холодный взгляд часто потом вспоминался мне, но время прошло, и, казалось, я его позабыл.

— Я охотился на соколов,— сказал я вслух.

— Знаю, — небрежно обронил дон Хуан.

Невиданная самоуверенность, просто наглость! Он, видите ли, знает! Я даже засмеялся. В эту минуту я глубоко его презирал.

— А что тебя сейчас разозлило? — полюбопытствовал он.

Я не мог толком объяснить. Тогда он вновь принялся донимать меня нелепыми указаниями: велел посмотреть на него и рассказать о той «очень странной птице», которую напоминает. Я решил не поддаваться и презрительно отказался. Помолчав, спросил, откуда ему известно, что я раньше охотился. Вместо ответа он заговорил о моем поведении. Сказал, что я слишком горяч и вспыхиваю по пустякам, «как спичка». Я возражал — мне всегда казалось, что я терпелив, отходчив. А он, дон Хуан, нарочно дразнит меня — то скажет, то сделает что-нибудь обидное...

— Чем же я тебя обидел?

Я задумался. Действительно, вроде ничем...

Он снова велел посмотреть ему в глаза и рассказать о «необыкновенном соколе». Раньше он говорил: «странная птица», а теперь — «необыкновенный сокол», и эти новые слова стронули что-то во мне, я вдруг загрустил.

Дон Хуан сильно прищурился и торжественно произнес, что «видит» перед собой совершенно необыкновенного сокола. Он повторил эту фразу трижды.

— Вспоминаешь?

Мне ничего не припомнилось.

— А что в нем необыкновенного? — спросил я.

— Это должен рассказать ты сам.

— Но я же не знаю, о каком соколе рассказы» вать, — возразил я.

— Ты не рассуждай, а лучше попытайся вспомнить!

Но я не мог просто так вспоминать и все силился понять, чего же он хочет.

— Ты видел так много птиц, — сказал он многозначительно.

Я подтвердил: да, в детстве я жил на ферме, охотился на них.

— И, бывало, попадались не совсем обыкновенные... — Он взглянул с надеждой; вот, мол, подсказал, сколько мог.

— Я часто охотился, всех не упомнишь.

— Не думай обо всех, вспомни одного только сокола... — шепнул он и прикрыл глаза.

Чего же он все-таки хочет? Не смеется ли надо мной? Он надолго умолк, но потом снова шепнул: «Вспомни!». Сопротивляться дальше было бесполезно, и я решил в очередной раз подыграть.

— Значит, я на этого сокола охотился?

— Да.

— В детстве? 

— Да.

— Но вы же сказали, что видите его сейчас, перед собой.

— Верно, вижу.

— И я должен верить?..

— Ты должен вспомнить.

— Да что же, что?!

— Сокола — быстрого, как луч, — он взглянул мне прямо в глаза, и я замер. — Посмотри на меня.

Но я не поднял взгляда, и слова его еле расслышал. Так ярко вдруг вспыхнуло... Белый сокол!..

У деда стали пропадать леггорнские курицы. Раз недосчитался, другой и наконец терпение у него лопнуло. Обнаглевшего вора следовало изловить. Дед круто взялся за дело и самолично устроил засаду. Мы не спускали глаз со двора и через несколько дней увидели, как из-за деревьев камнем упала крупная белая птица, схватила цыпленка и, скользнув в просвет между постройками, взмыла в небо. Вылазка явно была привычной, точно рассчитанной; произошло все так быстро, что дед едва разглядел вора, но я был уверен — это сокол. Если сокол, то альбинос, заключил дед.

И мы начали настоящую войну. Дважды я подлавливал альбиноса, но промахивался — тот выпускал добычу и уходил. Очень он был быстр. И умен: дедовых кур больше не таскал.

Этим бы все и кончилось, но дед посмеивался над моей неловкостью, и я решил, что сокола все-таки подстрелю. Два месяца я гонялся за ним по всей долине: изучил повадки и привычные маршруты, но он брал быстротой и ловкостью. Добычи он под моими выстрелами почти никогда не уносил, но и попасть в него я не попадал.

За все время нашего странного единоборства я видел сокола близко только раз. В тот день я долго выслеживал его; утомившись, присел отдохнуть под огромным эвкалиптом и нечаянно заснул. Разбудил меня соколиный крик. Я открыл глаза и на самой верхушке дерева увидел моего альбиноса. Вот ему и конец, подумал я. Однако стрелять было не с руки: я лежал на спине. Сокол тоже сидел ко мне спиной. Дунул ветер, листья зашелестели, и я успел схватить и навести ружье. Чтобы лучше прицелиться, мне пришлось бы сдвинуться с места, и сокола я бы, конечно, спугнул. Я решил ждать. Быть может, он сам повернется; или даже пусть спокойно снимется с дерева, я и тогда его не упущу. Но сокол точно застыл, и я ждал долго, до бесконечности... И вдруг — сказалось ли тягостное ожидание или полная тишина вокруг — но только меня всего передернуло, обдало холодом, я поднялся с земли и ушел, не оглядываясь.

Охота к тому времени давно стала для меня привычным делом, я перестрелял уже множество птиц, и случай этот был необъясним. Впрочем, я тогда особо над ним не задумывался.

Дон Хуан внимательно слушал.

— Откуда вы узнали про белого сокола? — спросил я под конец.

— Я его видел.

— Где?

— Вот тут, перед собой.

Возражать мне не хотелось.

— Хорошо. А что вы скажете об этой истории?

— Что белая птица — знак. Ты правильно сделал что не стал стрелять. Это тебе твоя смерть подсказала! Человек всегда чувствует холодок и вздрагивает, когда она слишком близко, — загадочно и тихо произнес он.

— Да бросьте, о чем вы? — я нервно усмехнулся. — Только привидений нам не хватало.

— Ты хорошо знаешь птиц — охотился на них, убивал,— невозмутимо продолжал дон Хуан. — Ты умеешь ждать, часами терпеливо сидел в засаде. Все это я знаю и без тебя. Я это — вижу.

Я был совершенно сбит с толку. Больше всего меня раздражала эта его самоуверенность. Выходило, что о моей жизни ему известно лучше, чем мне самому... Я погрузился в неприятные размышления, и тут он шепнул мне что-то на ухо — я даже не заметил, как он наклонился. Я не расслышал, и он повторил, что моя смерть сейчас здесь и смотрит на меня, и если я, по его знаку, обернусь на лежащий слева булыжник, то увижу ее.

Он мигнул, и я обернулся. По булыжнику будто скользнула тень. По спине пробежал холодок, живот на мгновенье скрутило. Придя в себя, я решил, что тень — всего лишь оптический обман; должно быть, я слишком резко повернулся.

— Смерть — наша неизменная спутница, — говорил между тем дон Хуан с серьезнейшим видом. — Она всегда слева, на расстоянии вытянутой рукй. Когда ты караулил белого сокола, она смотрела на тебя; потом подошла ближе, шепнула что-то, и ты почувствовал холод, вздрогнул, как и сейчас. Смерть всегда на нас смотрит. И однажды хлопнет по плечу.

Он легонько тронул меня за плечо и громко цокнул языком. У меня снова схватило живот, теплая волна подкатила к горлу.

— Мальчиком ты выслеживал дичь и умел терпеливо ждать — так и смерть ждет своего часа; ты был слева от белого сокола — теперь ты знаешь, что и она всегда слева,

Слова его были наполнены таинственной силой, и мне стало жутко; я сжимал карандаш, точно последнюю соломинку, и судорожно записывал.

— Смерть выслеживает нас — что толку высоко себя ставить? —продолжал он.

Он не ждал от меня ответа, да я бы и не смог ответить. Весь мой настрой сменился.

— Когда ты в раздражении и злобе, повернись налево и спроси совета у смерти. Быть может, увидишь знак или уловишь тень; но достаточно и просто помнить, что она за левым плечом. Жизнь очистится тогда от множества нелепостей и пустяков...

Он снова наклонился ко мне и прошептал, что если я обернусь, опять увижу тень смерти на булыжнике. Он едва заметно мигнул, но я не стал оборачиваться.

Я сказал, что и так верю, и попросил не говорить слишком много о смерти, меня это пугает. Он, по своему обыкновению, оглушительно захохотал, а успокоившись, ответил, что о смерти сколько ни говори — все мало. Я сказал, что этого не понимаю, и мне такой разговор неприятен.

— Глупец! — воскликнул он. — Смерть — единственная мудрая советчица. Тебе вечно мнится, что все вокруг скверно, и мир вот-вот рухнет, — так повернись к своей смерти, спроси, так ли это. И она ответит, что это не так; важно только одно — коснулась она тебя или нет. «Я еще тебя не коснулась», — скажет она.

Он покачал головой и выжидающе посмотрел на меня. Но я никак не мог собраться с мыслями и молчал. Мое самомнение было уничтожено. Смерть выслеживает меня, но пока еще не хлопнула по плечу — только это и важно; а я раздражаюсь, злюсь — какие, действительно, пустяки.

Он словно бы понял, что со мной происходит, победно улыбнулся и замурлыкал свою любимую мексиканскую песенку.

— Да, — мягко сказал он после долгого молчания, — один из нас должен измениться, и быстро. Он запомнит, что смерть охотится за нами и крадется слева, и станет спрашивать у нее совета, а всякие бездарные пустяки оставит живущим так, будто смерть их никогда не коснется.

Мы долго молчали, а затем тронулись в путь и много еще бродили по поросшей колючим кустарником пустыне. Я не спрашивал, куда мы идем и зачем; это было неважно. Рядом с доном Хуаном ко мне возвращалось утраченное и, казалось, совсем позабытое — я снова, как в детстве, бродил бесцельно, и мне было хорошо.

Мне захотелось еще раз увидеть неведомую тень.

— Покажите мне ту тень, — попросил я,

— Твою смерть? — спросил он насмешливо,

— Мою смерть, — нехотя повторил я.

— Нет, сейчас ты слишком цельный.

— Как вы сказали?..

Он расхохотался — раскатисто и неукротимо, но теперь мне не чудилось в его смехе издевки. Смеялся-то он по-прежнему, но я уже по-другому слушал; я точно переродился — смерть шла по пятам, и все обиды и страхи ничего перед нею не значили.

— Тогда я поговорю с растениями.

— Не старайся быть лучше, чем ты есть, не бросайся из крайности в крайность. Успокойся и жди своего часа. С растениями может говорить только тот, кто долго и упорно ищет их тайны. И смерть тебе видеть незачем. Достаточно чувствовать, что она рядом.


5. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА РЕШЕНИЕ


11 апреля 1961 г., вторник


Ранним утром 9 апреля, в воскресенье, я приехал к дону Хуану.

— Доброе утро, дон Хуан! Я так рад вас видеть!

Он посмотрел на меня и тихо засмеялся. Я вышел из машины и стал вытаскивать оттуда пакеты со всякой едой. Он подошел, придержал дверцу.

Потом мы уселись у порога.

В этот раз я, наконец, понял, зачем езжу сюда. Первые три месяца я все ждал, что снова начнется «полевая работа». Теперь же во мне словно сработал часовой механизм, и взрыв обнажил нечто давно забытое. Я вспомнил, что был когда-то охотником, сноровистым, терпеливым.

— Как вы узнали об альбиносе, ведь даже я о нем не помнил? — задал я не дававший мне покоя вопрос. Все три месяца я мучился воспоминаниями о белом соколе.

Старик рассмеялся, но промолчал. Я умолял ответить.

— Пустое спрашиваешь! — сказал он с обычной своей уверенностью. — Странный ты человек, это любой скажет. Недалекий ты, вот что.

Он снова нападал, загонял в угол, но я решил не поддаваться и быстро задал следующий вопрос:

— Можно ли увидеть смерть?

— Конечно, — улыбнулся он. — Она всегда рядом,

— Откуда вы знаете?

— Я стар, а в старости многое открывается.

— Но не всем; почему же открылось вам?

— Скажем так: мне многое открылось хотя бы потому, что я стер личную историю, отказался от самомнения и всегда спрашиваю совета у смерти.

Он вытянул левую руку и как будто погладил кого-то.

Я усмехнулся про себя. Понятно, куда метит, старый хитрец! Ждет, что я начну спорить, сердиться — тут-то он и припечатает, мол, все это от раздутого самомнения. Но я не сорвался. Была же когда-то и у меня железная выдержка... От этой мысли повеяло вдруг небывалым покоем, раздражение и нетерпимость отступили, дону Хуану я теперь только дивился. 

— Кто вы, признайтесь?

Он изумленно кольнул меня взглядом; потом тяжело захлопнул веки, на миг замер так, по-птичьи, и распахнув их вновь, глянул по-прежнему остро, пронзительно. Испугавшись этого фокуса, я отшатнулся, а он залился неудержимым ребяческим смехом. Отсмеявшись же, сказал с наигранной учтивостью:

— Я — Хуан Матус, к вашим услугам.

Я задал еще один мучивший меня вопрос:

— А что вы со мной сделали во время нашей первой встречи?

— Ничего, — невинно ответил он.

Я напомнил, что тогда он по-особому взглянул на меня, и я сразу осекся и больше не мог вымолвить ни слова, а такого со мной отродясь не бывало...

Он смеялся до слез, и я снова начал злиться. Хоть бы выслушал до конца, я же серьезно... Что с него, невежи, возьмешь. Индеец...

Он, видимо, понял мое настроение и неожиданно умолк. Я тоже помолчал, помялся и сказал:

— Хочется понять, что со мной происходит, а вы смеетесь...

— Нечего и понимать, — невозмутимо заметил он.

— А тот таинственный взгляд? А белый сокол и тень на камне? Зачем все это? — я говорил без раздражения, мне было просто интересно, почему это происходит именно со мной.

— Затем, что ты попросил рассказать о растениях, — ответил он, и мне показалось, что он про себя подсмеивается.

— При чем тут растения?

— В свое время узнаешь...

Вот и поговори с ним! Легко мне было дома давать себе слово, что никогда больше не рассержусь на старика. Наивные клятвы! После первого же спора все мои решения полетели к черту, и я взбесился не хуже прежнего. Видно, не столковаться...

— Вспомни о смерти, — вдруг сказал дон Хуан. — Она рядом и может в любую секунду коснуться тебя; на пустые мысли и чувства нет времени. Ты спрашивал, что я сделал в первую встречу? Я «увидел» тебя, «увидел», что ты, как тебе казалось, лжешь. Хотя на самом деле ты не лгал.

Я заметил ему, что он ничего не объяснил, а наоборот, запутал. Поэтому он и не любит объяснять свои действия, сказал он. Никаких объяснений вообще не нужно; нужно не говорить, а делать — это единственное стоящее занятие.

Он зашел в дом, вынес соломенную циновку, бросил ее у порога, и, подложив под голову какой-то узелок, удобно улегся. Помолчав, он сказал, что если я хочу изучать растения, то должен сперва научиться кое-чему другому.

— Беда твоя в том — и это я тогда же «увидел», — что ты не готов отвечать за свои решения, — произнес он медленно, будто давая мне время вдуматься. — Там, на автобусной станции, ты строил из себя знатока лечебных растений, лгал напропалую. Вот скажи — зачем?

— Я искал помощника, настоящего знатока.

Дон Хуан улыбнулся и принялся напевать очередной мотивчик.

— В любом деле нужно идти до конца — но и отвечать за поступок. Твердо уясни цель — и действуй, не сомневайся и не жалей.

Он пристально посмотрел на меня. Я молчал.

— Но это невозможно! — наконец воскликнул я.

Он спросил, почему, и я сказал, что теоретически это, конечно, правильно, но в жизни так не бывает, сомнений и сожалений не избежишь.

— Можно избежать, — уверил он. — Я, например, на что-то решившись, никогда потом не терзаюсь. Что бы я ни делал — это мое решение, и я отвечаю за него. Самый простой поступок — скажем, прогулка с тобой по пустыне — может привести к моей смерти. Смерть идет по пятам, сомневаться некогда. Если из-за этой прогулки мне суждено умереть — я готов... Ты, напротив, чувствуешь себя бессмертным, а бессмертный может и отменить свое решение, и пожалеть о нем. В мире, где охотится смерть, нельзя тратить время на запоздалые сожаления, времени хватает только на то чтобы решиться.

— Этот ваш мир не настоящий, он выдуман, — возразил я. — В реальной жизни такое поведение не годится, хоть теоретически оно и безупречно.

И я рассказал, для примера, про своего отца. Когда я был маленьким, он все твердил, что «в здоровом теле здоровый дух», нужно смолоду закаляться, заниматься физическими упражнениями. Он и сам был тогда совсем молодым: мне было восемь лет, ему — двадцать семь.

Я жил с бабушкой и дедом на ферме, а он учительствовал в городе и летом, в отпуск, приезжал к нам. Как я томился весь этот месяц!

Взять хотя бы историю с плаванием. Отец, как приезжал, тотчас уводил меня гулять — нам надо было «о многом поговорить». Мы долго бродили, и отец строил планы: каждое утро мы будем с ним плавать... Вечером он ставил будильник на половину шестого, чтобы быть у реки ровно в шесть. А утром вскакивал по звонку, цеплял на нос очки и подходил к окну. Я помню каждое его слово.

— Однако... Что-то сегодня пасмурно... Полежу-ка еще минут пять. Не возражаешь? А то не проснусь никак...

И храпел, конечно, до десяти, а то и до полудня.

Но от замысла, заранее обреченного, он не отказывался. Сцена эта повторялась ежедневно, и однажды я просто не стал заводить будильник. Отец жестоко обиделся.

— Замысел не был обречен заранее, — вступился за отца дон Хуан. — Твой отец просто не умел рано вставать.

— Все равно, задумывать нужно выполнимое.

— Что же? — слегка улыбнулся он.

— Плавать не в шесть утра, а, скажем, в три часа дня.

— Твой замысел повредил бы духу, — серьезно и даже как бы печально произнес дон Хуан.

Мы помолчали. Я думал об отце.

— Ему хотелось плавать именно в шесть утра, разве не ясно? — сказал дон Хуан.

Я даже вскочил. Мой отец — слабый человек, и прекрасные мечты, которыми он жил и которые не воплотил, — жалки!.. Я почти кричал.

Дон Хуан молча покачивал головой, мне стало невыразимо грустно. Как вспомню отца, всегда подступает тоска.

— А ты — сильный человек? — небрежно спросил дон Хуан.

Я полагал, что да, и принялся рассказывать, сколько в детстве вынес от отца, как терзался... Дон Хуан перебил меня:

— Был он несправедлив?

— Нет.

— Придирчив, мелочен?

— Тоже нет.

— Делал ли для тебя все, что мог?

— Да.

— Чем же ты терзался?

— Тем, что он слаб! — закричал было я, но тут же умолк.

Нелепость какая-то... Что он меня допрашивает? Раскипятившись, я добавил, что не его ума дело об этом судить. Дон Хуан расхохотался.

— Как разозлишься, сразу кажется, что прав вдвойне, верно? — сказал он и снова по-птичьи крупно моргнул.

Я не возражал. Гнев и в самом деле всегда подпитывал меня в споре.

— Ладно, — я сделал вид, что успокоился, — поговорим теперь о растениях.

— Нет, договорим об отце, это важно. Ты, значит, считаешь себя сильным. Почему же ты не плавал в шесть утра вместо него?

— Странный вопрос. Потому что это была не моя, а его затея.

— Но ты в ней тоже участвовал.

— Участвовал. Но с самого начала знал, что ничего не выйдет.

— Почему же не сказал этого отцу?

— В нашей семье таких вещей не говорят, — слабо отбивался я.

— В вашей семье много чего не делают, — сказал он с твердостью, точно зачитывая приговор. — Но главное — в вашей семье не пестуют дух.

Я не выдержал его напора. Целиком погрузился в записи, будто залег в спасительный окоп. Но все же решился на последнюю, почти безнадежную вылазку. Я сказал, что наша семья ни при чем, со мной многие поступают, как отец, — втянут в какое-нибудь дело, а потом увильнут, бросят.

— Жалуешься, — тихо сказал он. — Всю жизнь жалуешься. Это оттого, что не несешь ответственности за свои решения. Иначе, в случае с отцом, ты бы и один плавал, если тебе это нужно; или, после первого же обмана, высказал ему все, что думаешь, и больше с ним ни о чем не сговаривался. Но ты не сделал ни того, ни другого. Выходит, ты не сильней отца... Принять на себя ответственность за решение — значит приготовиться из-за него умереть.

— Стойте! Вы передергиваете!

Я собрался сказать, что лишь привел пример невыполнимого, нереального замысла; и, конечно, никто, будучи в здравом уме, не захочет умирать из-за какого-то дурацкого плавания. Но он не дал мне закончить.

— Каково это решение — неважно. В мире, где охотится смерть, нет больших или малых решений, все одинаково весомы. Потому что принимаем мы их перед лицом неизбежной смерти.

Я не знал, что ответить. Мы надолго замолчали, Дон Хуан лежал на циновке, но не спал.

— Зачем вы все это говорите? — спросил я. — К чему вообще наши беседы?

— Ты пришел ко мне. Вернее, ты приведен. И я стал действовать на тебя.

— Что-что?

— В детстве ты мог бы так же действовать на отца, если бы плавал вместо него. Но ты не делал этого — возможно, оттого, что был слишком мал. Я же стар, и свободен от всяких забот, и жизнь моя течет тихо. Вот я и взялся за тебя.

Днем мы отправились в пустыню. Теперь я легко поспевал за доном Хуаном, но все же удивлялся его необычайной ловкости и силе. Он ступал уверенно и цепко; я по сравнению с ним был неумел и робок, точно ребенок. Шли мы на восток. Я заметил, что разговаривать во время ходьбы он не любит. Заговоришь с ним — сначала остановится, потом ответит.

Часа через два он присел у подножия холма, сделал мне знак тоже сесть и объявил, что сейчас расскажет сказку. Прикрыл глаза и начал:

— В одном городе, среди белокожих людей, жил да был нищий юноша-индеец. Не было у него ни дома, ни родных, ни друзей. Пришел он в город искать счастья, а сыскал лишь нужду да горе. Иногда нанимали его на тяжелую работу, а платили гроши, только чтобы с голоду не помер. Поэтому часто случалось ему побираться, а то и воровать.

Однажды пошел юноша на торговую улицу. Ходит-бродит точно в тумане, с тоской всякие товары разглядывает. Так загляделся, что споткнулся о корзину и сбил с ног какого-то старичка. Тот собирался передохнуть и только что опустил на землю свою ношу — четыре объемистые тыквенные бутыли. Старичок не разгневался, а только подумал: почему судьба свела его с этим юношей? Юноша же, напротив, разозлился и стал ругать старика. Он, конечно, ни о какой судьбе не гадал. А пересеклись их пути не случайно.

Между тем бутыли катились по земле. Увидев их, юноша решил, что уж сегодня-то он будет сыт. Помог старику подняться и вызвался донести его ношу. Тот возвращался домой в горы, и юноша напросился пройти с ним хотя бы часть пути.

По дороге старик накормил юношу тем, что купил в городе. Юноша утолил свой голод, и тут только заметил, как тяжелы бутыли, перехватил их покрепче.

Дон Хуан приоткрыл глаза и совершенно по-дьявольски усмехнулся.

— «А что у тебя в бутылях?» — спросил юноша. Но старик не ответил, а сказал только, что у него есть для юноши спутник, друг, который утешит в печали, и даст совет, и растолкует все премудрости. Старик широко взмахнул руками, и предстал перед ними олень, прекрасней которого нет на свете. Шерстка у него блестит, переливается... Он был совсем ручной: приблизился и обошел юношу кругом. Тот, хоть и остолбенел от неожиданности, сразу понял, что это — дух-олень. А старик говорит: «Хочешь мудрого друга — отдай мне бутыли». Юноша, забывший было о своих недобрых помыслах, насторожился: «А что в них?» — Дон Хуан, изображая его, вновь ухмыльнулся и злобно сощурился. — «Маисовые лепешки и вода», — спокойно ответил старик.

Тут дон Хуан надолго умолк, поднялся и принялся ходить кругами. Сначала я удивился, но потом сообразил, что это — часть рассказа: хождение, видимо, обозначало, что юноша терзается сомнениями.

— Юноша, конечно, не поверил, — заговорил, наконец, дон Хуан. — «Старик, ясное дело, колдун, — рассудил он. — И раз отдаёт дух-оленя в обмен на бутыли, значит, в них заключена особая сила». И сказаал, что лучше оставит бутыли себе.

Дон Хуан снова усмехнулся и замолчал. Может, это конец? Но мне показалось, что он ждет вопроса.

— И что же дальше?

— Дальше он так и сделал — оставил себе бутыли.

И снова молчание. Я рассмеялся — ну, что ж, «индейская сказка»!

Дон Хуан невинно глянул на меня, глаза у него сверкнули, и он тоже тихонько рассмеялся.

— Что ж ты не спрашиваешь про бутыли?

— Я думал, сказка кончилась.

— Нет, что ты, — лукаво сказал он. — Слушай: унес юноша бутыли в укромное место и вытащил пробки.

— И что там было? — спросил я.

Дон Хуан взглянул на меня. Он явно догадался, что для меня этот вопрос — интеллектуальная игра. Покачал головой, усмехнулся.

— Там оказались лишь вода да пища, и он в гневе разбил бутыли о скалу.

— Пожалуй, на его месте любой разозлился бы.

— Любой столь же глупый, как он. Этот юноша сам не знал, чего ищет, не знал, что такое «сила» — где ему было понять, получил он ее или нет. Он выбрал бутыли, но не взял на себя ответственность за это решение, и, найдя в них простую еду, пришел в ярость. Конечно, ты на его месте точно так же рассердился бы и потом всю жизнь корил себя за промах... Посмотри теперь, как мудро поступил старик: прежде накормил юношу, а потом поставил перед выбором, ведь голодный ни за что не разбил бы бутыли. — Дон Хуан помолчал. — Отвечай юноша за свое решение, он обрадовался бы и пище. И, быть может, понял, что в ней действительно заключена особая сила.


6. СТАТЬ ОХОТНИКОМ


23 июня 1961 г., пятница


Я присел и тотчас набросился на дона Хуана с вопросами. Он не отвечал, лишь нетерпеливо махнул рукой, приказывая замолчать. Кажется, он был настроен серьезно.

— Ты хочешь изучать растения, но сам за это время ничуть не изменился — вот о чем я думаю, — начал он укоризненно.

Он громко перечислил все изменения, которые должны были произойти в моем характере. Я отвечал, что советы его хорошенько обдумал и понял; следовать им не могу, они противоречат моей натуре. На это он заметил, что его советы недостаточно только «обдумывать», он их дает не развлечения ради.

Пусть я не захотел жить так, как он считает нужным, сказал я, но мне все же очень хочется изучать растения. Воцарилось долгое, напряженное молчание. Наконец я собрался с духом:

— Дон Хуан, расскажите мне о пейоте.

Он сказал, что одного желания изучать растения мало, наука о пейоте — он впервые назвал его «Мескалито» — дело сложное. И разговор оборвался.

Тем не менее к вечеру он придумал для меня испытание. На земляной площадке у порога, где мы обычно беседовали, я должен был найти «благоприятное пятно» — место, на котором мне было бы покойно и радостно. Загадал загадку... Добрую часть ночи я искал это «пятно», катаясь по твердо убитой земле, и дважды заметил изменение цвета на Темном земляном полу.

Поиски утомили меня, и я уснул на одном из тех мест, где менялся цвет. Наутро дон Хуан разбудил меня и объявил, что вчерашний опыт удался: я нашел не только заданное мне «благоприятное» место, но и противоположное ему «враждебное», или «худое», а также уловил их цвета.


24 нюня 1961 г., суббота


Ранним утром мы вышли в пустыню. По дороге дон Хуан рассказал, что человек, живущий среди дикой природы, обязательно должен уметь находить «благоприятные» и «враждебные» места. Я попытался перевести разговор на пейот, но он решительно воспротивился и велел больше об этом не заговаривать; нужно будет — он сам скажет о кактусе.

Мы присели отдохнуть в тени высокого кустарника. Вокруг курчавились густые колючие заросли, роса на них еще не просохла; день занимался жаркий, и мошкара уже донимала. Я то и дело отмахивался, дон Хуан же сидел совершенно спокойно. Не замечает, что ли? Приглядевшись, я понял, что на его лицо мошкара не садится.

— Иногда нужно быстро отыскать благоприятное место где-нибудь в пустыне, — продолжал он. — Или определить, не на худом ли месте ты собрался отдохнуть. Помнишь, когда мы сидели у одного холма, ты очень рассердился и расстроился? Для тебя это было враждебное место, и ворона предупредила тебя.

Я действительно помнил, как он потом советовал избегать ту стоянку. Но сердился-то я тогда из-за того, что он не дал мне посмеяться...

— Сначала я решил, что ворона — знак для меня одного, — говорил дон Хуан. — Но оказывается, вороны и к тебе дружественны.

— Как вы сказали?

— Ворона — это знак. Будь тебе об этом известно, ты бы бежал от того места, как от чумы. Но ворона не всегда может предупредить об опасности, нужно и самому разбираться, какая стоянка тебе подходит.

Он надолго замолчал, а потом вдруг повернулся ко мне и сказал, что для этого достаточно скосить глаза. Он заговорщицки посмотрел на меня и объяснил, что именно это я и сделал, катаясь по земле у порога, и именно поэтому нашел оба места и уловил их цвета. Он от меня такой ловкости не ожидал.

— Понятия не имею, отчего это вышло, — признался я.

— Оттого, что ты скосил глаза, — повторил он внушительно. — Ты применил этот прием, только вспомнить не можешь.

И дон Хуан принялся подробно описывать «прием». Учатся ему годами, состоит же он в том, что человек постепенно начинает видеть один и тот же предмет отдельно правым и левым глазом. Две картинки не сливаются больше в единый образ, и возникает своего рода двойственное восприятие мира. По словам дона Хуана, оно как раз и позволяет улавливать неразличимые простым глазом изменения в природе.

Он предложил мне попробовать, зрению это не повредит. Взглядывать нужно быстро и коротко, как бы краем глаза. Он выбрал большой куст и, показывая, как смотреть, кинул несколько странных молниеносных взглядов — точно хитрый зверек, избегающий глядеть прямо.

Мы снова тронулись, и примерно с час я пытался не смотреть прямо. Затем дон Хуан велел смотреть отдельно каждым глазом. Через полчаса у меня страшно разболелась голова, и я прекратил попытки.

— Сможешь сам найти подходящую стоянку? — спросил он.

Я не знал, как ее искать. Он терпеливо объяснил, что если бросать вокруг короткие взгляды, увидится необычайное.

— Что же именно?

— Даже не увидится, а почувствуется. Посмотришь на куст, на дерево или скалу, рядом с которыми хочешь присесть, и сразу почувствуешь, хорошее это место или нет.

Я снова попытался дознаться, что же именно я должен чувствовать, но он не мог, или не хотел объяснить. Мне предстояло выбрать место, а дон Хуан должен был сказать, усвоил ли я прием.

Я принялся осматриваться и скоро заметил на земле слабый отблеск — так свет отражается от гальки. Стоило вглядеться попристальней — отблеск пропадал; виделся он только, если я смотрел краем глаза. Место это приходилось на середину открытой, залитой солнцем площадки, ровной и лысой. Я указал на нее дону Хуану. Он спросил, отчего я выбрал это место. Я объяснил, что видел там отблеск.

— Да хоть слона... Важно не то, что видишь, а то, что чувствуешь.

Но я ничего не чувствовал. Он загадочно взглянул на меня и сказал, что с большим удовольствием сел бы там вместе со мной, но лучше посидит в стороне а я пока должен проверить свой выбор.

Я уселся на проплешине, дон Хуан отошел шагов на десять и оттуда с любопытством поглядывал на меня. Потом он стал громко смеяться. Его смех раздражал, выводил из себя. Старик явно надо мной потешался. Я окончательно разозлился: зачем я здесь? Что-то подозрительное было во всем нашем общении, Я был пешкой в его умелых руках!

Внезапно дон Хуан бросился ко мне, схватил за руку и, не дав подняться, поволок прочь. Остановился, утер себе пот со лба. Я понял, что выложился он до предела. Он похлопал меня по спине и сказал, что место я выбрал «худое», оно вот-вот взяло бы надо мной власть, и пришлось спешно меня вызволять. Я невольно рассмеялся. Очень уж забавно: сидел, хохотал надо мной, и вдруг подхватился, как юноша, тащит меня за собой, вздымая тучи пыли, топочет, кажется — вот-вот взлетит...

Вскоре он снова велел искать подходящую стоянку. Мы долго бродили по пустыне, но я ничего не мог найти и ничего не «чувствовал». Я больше не сердился на дона Хуана, но все же не вполне успокоился, и, возможно, поэтому не замечал ничего особенного. Наконец он указал на какие-то скалы, и мы остановились.

— Не расстраивайся. Так быстро правильно смотреть не научишься.

Я промолчал. Я вообще не понимал, что это такое — «правильно смотреть», и вовсе не думал расстраиваться. Однако приходилось признать: уже второй раз на месте, которое дон Хуан считал «худым», я буквально задыхался от злобы и раздражения.

— Весь фокус в том, чтобы научиться чувствовать взглядом, — продолжал он. — Ты пока не знаешь, что надо чувствовать, но со временем это придет, главное — старайся.

— А вы объясните, дон Хуан.

— Нет, объяснить нельзя.

— Почему?

— Потому что это ощущение — не жар и не холод, не свет и не тьма, а что-то совсем другое.

— Разве нельзя его описать?

— Нет. Можно лишь показать прием... Когда научишься раздваивать образ, смотри внимательно в щель между двумя картинками. Изменения происходят именно там.

— А что это за изменения?

— Это неважно. Важно то, что ты почувствуешь. Сегодня ты различил отблеск, но это еще ничего не значит, ведь ты при этом не «чувствовал». Все люди разные, и я не могу сказать, что ты должен чувствовать. К этому приходишь сам.

Мы помолчали. Дон Хуан лег, надвинул на глаза шляпу и замер, возможно, даже уснул. Я углубился в свои записи. Он вдруг шевельнулся, порывисто сел и, хмурясь, посмотрел на меня.

— Ты — прирожденный охотник. Охоте и будешь учиться. О растениях отныне забудь. — И, добродушно рассмеявшись, добавил: — Мы, впрочем, и так о них не часто вспоминали...

Остаток дня мы бродили по пустыне, и он подробнейшим образом рассказывал о гремучих змеях: в каких они местах живут, и как подбираются к жертве, и как ведут себя в разные времена года, и какие у них ухватки. Каждое свое утверждение он развивал и доказывал, а под конец поймал и убил огромную змею; отрезал ей голову, освежевал, а мясо поджарил. Проделывал он все сноровисто и красиво, и я, глядя на него, просто наслаждался. Я вообще обо всем позабыл, лишь, как зачарованный, слушал его, наблюдал за ним.

Принявшись за змеиное мясо, я с досадой вернулся в будничный мир: откусил, начал жевать, и меня тут же затошнило. Чем была вызвана тошнота, неизвестно, потому что мясо было отличное, но желудок не поддавался доводам рассудка. Дон Хуан так хохотал надо мной — я боялся, что у него сердце не выдержит.

Поужинав, мы расположились на долгий отдых в тени скал. Я принялся за свои записи и с изумлением обнаружил, как много он рассказал о змеях.

— В тебе проснулся охотничий дух, — вдруг совершенно серьезно сказал дон Хуан. — Теперь ты на крючке.

— Что?

Мне хотелось, чтобы он объяснил, но он только повторил сказанное.

— Что это значит — «на крючке»? — настаивал я.

— Это значит, что охотник своего дела не бросит, Я и сам охотник, знаю.

— Охотой вы зарабатываете на жизнь?

— Охотой я жив... И жить могу где угодно, мне и дом не нужен. Быть охотником — значит много знать и смотреть на мир не так, как все. Охотник должен ощущать свою равнозначность всем прочим существам, иначе охота будет пустым занятием. Вот мы сегодня убили змейку. Я извинился перед ней за то, что так внезапно и решительно оборвал ее жизнь; но все же я спокойно убил ее, ведь и моя жизнь оборвется так же внезапно. Выходит, человек и змея равны. Одна из них сегодня нас накормила.

— Я никогда не думал о таком равенстве, убивал и все...

— Неправда. Ты не просто убивал, твоя семья питалась дичью.

Он говорил уверенно, будто бы близко знал мою семью. Впрочем, он был прав. Когда-то я действительно добывал дичь для всей семьи, Помявшись, я спросил:

— А откуда вы знаете?

— Кое-что я просто знаю, и все. Откуда — не объяснишь.

Я рассказал, как мои тетушки и дядюшки вполне серьезно называли «фазанами» всех птиц, которых я вытаскивал из охотничьей сумки.

Дон Хуан заметил, что легко представляет, как они и воробышка назвали бы «фазанчиком», и тут же комически изобразил, как бы они жевали птичку: отчаянно заработал челюстями, точно у него во рту и впрямь целый воробей.

— Я уверен, что в тебе есть охотничья жилка, — сказал он, пристально глядя на меня. — Мы с тобой сперва взялись за дело не с того конца. Быть может, ты захочешь измениться, чтобы стать охотником.

Он напомнил, что я сам, лишь чуть-чуть постаравшись, выяснил: на свете есть хорошие и плохие места, и у каждого места свой цвет.

— Потому я и говорю, что ты прирожденный охотник—заключил он. — Далеко не всякий сразу отыщет «пятна» и различит их цвет.

«Стать охотником»... Очень, конечно, мило и романтично, но вместе с тем странно, К тому же, я никогда особенно не жаловал охоту.

— А жаловать ее вовсе не обязательно, — возразил он. — Главное — мастерство. Самые лучшие охотники не любят охоту, они просто хорошо охотятся... 

Дон Хуан, пожалуй, переспорил бы кого угодно,хотя сам утверждал, что не любитель разговаривать.

— Это как с охотой, — объяснил он. — Любви тут никакой не нужно. Просто я в этом деле мастер: умею разговаривать с людьми.

Я подивился живости его ума.

— Охотник должен быть человеком исключительно твердым, — продолжал он. — В его жизни нет места случайности. Тебе нужно перемениться; я все время пытаюсь убедить тебя в этом, но до сих пор тебе не за что было ухватиться. Теперь все пойдет иначе. Я разбудил в тебе охотничий дух, с его помощью ты, может, и переменишься.

Я сказал, что совсем не хочу становиться охотником. В начале нашего знакомства я собирался лишь разузнать кое-что о лекарственных растениях, но, впрочем, он так далеко увел меня от этой цели, что теперь я и в ней не уверен.

— И отлично, — сказал он. — Пусть не будет определенной цели — может быть, станешь скромнее. Или скажем по-другому: тебе все равно, чему учиться — применению ли лекарственных растений, охоте ли... Ты сам говорил, что тебе интересно все, что может рассказать собеседник. Так?

Я действительно говорил это как-то, пытаясь перечислить, чем занимаются антропологи и склонить дона Хуана к сотрудничеству.

Дон Хуан явно чувствовал себя хозяином положения — и, будто читая мои мысли, продолжил:

— Я — охотник, и в моей жизни нет места случайности. Пожалуй, пора тебе узнать, что когда-то я жил совсем по-другому. Но однажды мне пришлось совершенно перемениться, я выучился и стал охотником. А теперь я указываю путь тебе, веду тебя. Я знаю, что говорю: чя не сам это выдумал, меня научили.

— Вы хотите сказать, дон Хуан, что у вас тоже был учитель?

— Отвечу так: меня научили охотиться, а теперь я точно так же буду учить тебя. — И сразу переменил разговор: — Раньше охота была важнейшим занятием челозека, а охотники — сильнейшими из людей. Слабый не мог быть охотником — не выдержал бы тягот такой жизни.

Я вдруг заинтересовался его рассказом. Видимо, он говорил о совсем далеких временах, еще до испанского завоевания. Я принялся расспрашивать: 

— А когда это было?

— Раньше...

— А все-таки? Что значит «раньше»?

— Может быть, давным-давно, а может быть, сейчас, сегодня. Это неважно. Когда-то все понимали, что охотники — лучшие из людей. Теперь это понимают далеко не все, но все же довольно многие. Например я сам. Придет время, поймешь и ты.

— Наверное, все индейцы-яки ценят охотников?

— Нет, не все.

— А индейцы-пима?

— Тоже не все.

Я назвал еще несколько соседних племен. Мне хотелось, чтобы он подтвердил: охотой увлекается определенный народ. Но он избегал прямого ответа, и я переменил тему.

— Зачем вы мне все это рассказываете, дон Хуан?

Он стащил шляпу и, изображая недоумение, потер виски.

— Я веду тебя, — проговорил он тихо. — Раньше тебя вели другие; когда-нибудь придется стать ведущим и тебе. Теперь же, можно сказать, мой черед... Было время, я только ныл и жаловался на жизнь. Причины горевать у меня, правда, были: я индеец, а с индейцами обращаются хуже, чем с собаками. Поправить я ничего не мог, только и оставалось, что сокрушаться. Но судьба сжалилась надо мной: меня научили охотиться. И я понял, что жить по-прежнему не стоит; я захотел быть охотником, уважать себя — и переменил всю свою жизнь.

— Но я-то вполне доволен своей жизнью. Зачем мне ее менять?

— Как ты думаешь, мы с тобой — ровня? — резко спросил он.

У меня зазвенело в ушах, как будто он крикнул. На самом деле он не кричал, но был в его голосе какой-то металлический скрежет, и мне заложило уши. Вообще, в них давно уже позуживало, и я то и дело нервно прочищал их мизинцем. Я и сейчас сунул палец в левое ухо и сильно потряс рукой.

Дон Хуан наблюдал с нескрываемым удовольствием.

— Ну так что? Мы — ровня?

— Разумеется, — ответил я.

Я, конечно, проявил снисхождение. К старику я относился тепло, хоть и не всегда его понимал; однако в глубине души я ставил себя — студента, человека из просвещенного западного мира, выше какого-то индейца.

— Нет, мы — не ровня,— произнес он спокойно.

— Да почему же!..

— Не ровня,— совсем тихо сказал он.— Я— охотник и воин, а ты — сводник.

У меня просто рот открылся от изумления. Может, мне послышалось? Я выронил тетрадь и уставился на него, медленно свирепея.

Он же смотрел спокойно и сосредоточенно. Вскоре я отвел взгляд. Тогда он заговорил. Слова он произносил очень четко, они накатывали на меня плавно, неотвратимо... Я не живу сам, а как бы сводничаю — устраиваю чужие дела; не в своей битве сражаюсь, а кручусь в чужих; по-настоящему мне не нужны ни лекарственные растения, ни охота — ничего... Его мир, мир выверенных чувств, решений и поступков, неизмеримо выше жалкой бессмыслицы, что я зову «своей жизнью».

Я онемел. Он сказал все это без всякой заносчнвости — размеренно и властно. И гнев мои утих.

Мы молчали. Я был подавлен, не знал, что сказать. Я ждал, что первым заговорит дон Хуан. Прошло много времени. Дон Хуан на глазах каменел, погружался в пугающую неподвижность; сумерки сгущались, силуэт его едва выделялся на фоне черной скалы и наконец, когда стемнело и все вокруг стало черно, совсем слился с нею. Он точно умер, так был несокрушимо недвижен.

К полуночи я окончательно понял, что при нужде он так и останется, замерев, в дикой пустыне, меж скал, — хотя бы и навсегда. Его мир выверенных чувств, решений и поступков был действительно выше моего.

Я осторожно коснулся его руки, и из глаз у меня хлынули слезы...


7. СТАТЬ НЕДОСТУПНЫМ


29 июня 1961 г., суббота


Эти несколько дней дон Хуан поражал меня тонким знанием повадок диких зверей и птиц. Сегодня он объяснил, а потом и показал, как ведет себя охотник, знающий «куропаточьи уловки». За объяснениями промелькнул весь день, я так увлекся, что не замечал времени, даже про обед не вспомнил. Дон Хуан посмеивался: небывалая вещь, чтобы я забыл поесть.

К вечеру в хитроумную ловушку, которую он научил меня ставить, попалось пять куропаток.

— Нам хватит и двух, — сказал он, выпуская остальных.

И принялся учить меня, как запекать дичь. Я предложил было вырыть специальную ямку и устлать ее молодыми, зеленеющими ветками с кустов; сверху яму полагалось тоже прикрыть ветками и присыпать землей — так делал мой дед. Но дон Хуан возразил: нечего вредить еще и кустам.

Поев, мы неспешно направились к холмам. Присели на склоне. Я в шутку сказал, что, доверь дон Хуан приготовление ужина мне, я изжарил бы все пять птиц и по дедовскому способу — вышло бы много вкуснее.

— Верно, — согласился он. — Но в этом случае мы вряд ли ушли бы со стоянки подобру-поздорову.

— Почему? Что бы нам помешало?

— Все — и кусты, и куропатки...

— У вас не поймешь, когда вы говорите серьезно, а когда шутите, — пожаловался я.

Он притворно-нетерпеливо махнул рукой и при щелкнул языком.

— Это из-за твоего странного представления о том, что такое «говорить серьезно». Вот я люблю смеяться и часто смеюсь, но каждое мое слово более чем серьезно. С чего ты взял, что мир таков, каким ты его воображаешь? Не много ли ты на себя берешь?

— У меня нет основания считать его другим, — ответил я...

Темнело. Я подумал, не пора ли домой, но дон Хуан явно не торопился, да мне и самому тут нравилось.

Вскоре, однако, задул холодный ветер. Дон Хуан вдруг вскочил и сказал, что нужно взобраться на вершину холма и стать там на свободной от кустов площадке.

— Не бойся. Я тебе друг и присмотрю, чтобы ничего дурного не случилось.

— А что может случиться? — встревожился я.

Он умел вот так, неожиданно, испугать меня, коварно нарушить мою безмятежность.

— Да мало ли что — в сумерках мир загадочен, — пояснил он. — Но что бы ты ни увидел, не бойся.

— А что я могу увидеть?

— Пока не энаю. — И, повернувшись, уставился вдаль, на юг.

Я тоже стал смотреть.

Внезапно он вытянул шею и левой рукой указал на чернеющий в отдалении кустарник.

— Вот оно! — воскликнул он, как будто найдя то, что высматривал.

— Что там?

— Вот оно! — повторил он. — Смотри!

Я видел только кусты.

— Оно здесь! — возбужденно выкрикнул он.

В эту минуту в лицо мне ударил порыв ветра, у меня заслезились глаза. Я снова посмотрел на темную массу кустарника.

— Не вижу ничего особенного...

— Потому что тебе отвели глаза.

— Как это «отвели»?

— А так... Мы нарочно взобрались на холм — здесь нас легко достать.

— Чему достать, ветру?

— Не только ветру, — сурово ответил он, — Просто ты, кроме ветра, ничего не умеешь различить.

Я напряженно вглядывался. А дон Хуан молча вступил в заросли, покрывавшие почти всю макушку холма, и принялся обламывать длинные ветки. Наломав восемь веток, он велел и мне сделать такую же вязанку; при этом я должен был громко просить у кустов прощения за то, что приходится их «калечить».

Потом он приказал быстро выскочить на голую площадку и улечься на спину, между двух больших камней. Он с удивительным проворством покрыл все мое тело ветками, лег рядом, укрывшись таким же образом, и прошептал, что я должен быть внимателен: сейчас так называемый ветер стихнет — ведь мы стали неприметны.

В какой-то момент, к моему изумлению, ветер действительно стих. Произошло это не сразу, а постепенно, и, если бы дон Хуан не предупредил меня, я бы, пожалуй, и не заметил: ветер довольно долго шуршал в листьях, прямо у меня над ухом, но все слабее, слабее — и, наконец, улегся вовсе.

Я шепнул дону Хуану, что ветер унялся, и он, тоже шепотом, велел не двигаться и не шуметь: то, что я называю ветром, на самом деле — нечто иное, и это нечто имеет собственную волю и может заметить нас.

Я нервно рассмеялся.

Сдавленным голосом дон Хуан приказал прислушаться — как вокруг тихо... Он сейчас встанет, и я должен аккуратно, левой рукой, освободиться от веток и тоже встать.

Мы одновременно поднялись с земли. Дон Хуан глянул на юг и резко развернулся к западу.

— Прячется... — пробормотал он. — Смотри!

Я вглядывался изо всех сил, но не замечал ничего необычного: просто колышется под ветерком кустарник.

— Оно здесь, — сказал дон Хуан.

В эту минуту в лицо ударил крепкий ветер. Вообще, ветер, кажется, задул, как только мы встали с земли. Но я в эти чудеса не верил: наверняка этому есть какое-то объяснение.

Дон Хуан тихонько засмеялся и сказал, чтобы я не забивал голову чепухой.

— Давай-ка наломаем новых веток. Жалко кустиков, но ничего не поделаешь, тебя надо «остановить».

Он собрал в кучу прежние ветки, набросал сверху земли. Затем мы наломали по восемь новых. Ветер дул не переставая, ерошил мне волосы. Дон Хуан укрыл меня, приказал не шевелиться и не издавать ни звука и сам быстро лег рядом и снова замаскировался.

Мы пролежали так минут двадцать; за это время резкий настойчивый ветер удивительным образом присмирел. Задержав дыхание, я ждал знака дона Хуана. Вот он тихонько сдвинул с себя ветки и поднялся. Я последовал его примеру. Ветра совсем не было, листочки едва подрагивали.

Дон Хуан не отрывал взгляда от кустарника, растущего к югу от нас.

— Вон оно! — воскликнул он.

От неожиданности я отпрыгнул в сторону и чуть не упал. Он же громко велел подойти к нему и посмотреть.

— Да на что смотреть? — в отчаянии спросил я.

Он сказал, что то, что я называю ветром — на самом деле это совсем другое, — похоже на пушистое облачко: крутясь, оно плывет прямо по верхушкам дальних кустов сюда, к нашему холму.

Кусты вдалеке действительно волновались.

— Подходит ближе... — шепнул дон Хуан. — Ищет нас...

И тут же в лицо мне хлестнуло ветром. Я испугался. Я не видел, конечно, никакого облачка, но странную волну, бегущую по верхушкам кустов, различал ясно. Стараясь не поддаваться страху, я принялся искать какое-нибудь приемлемое объяснение. Должно быть, окрестности овеваются постоянными воздушными потоками, и дону Хуану об этом хорошо известно; более того, он умеет предугадать их появление. А дальше все просто: он выжидает нужное время после очередного порыва, ложится — и ветер как раз стихает; встает — и в обычный срок ветер оживает.

Дон Хуан прервал мои размышления.

— Нам пора.

Я заупрямился: хотелось постоять еще немного и убедиться, что ветер опять стихнет.

— Я не успел ничего разглядеть, дон Хуан, — сказал я.

— Но кое-что все же заметил, — возразил он.

— Опишите еще раз, что именно я должен был заметить.

— Облачко, все в завитушках, или просто клочок тумана, или человеческое лицо — и оно вот так крутится. — Он показал движением рук вращение по горизонтали и вертикали. — И двигается всегда в известном охотнику направлении — поэтому он знает, в какую сторону идти.

Я хотел было поиздеваться над этой чепухой, но дон Хуан говорил так серьезно и веско, что я не решился. Он пристально посмотрел мне в глаза, и я отвел взгляд.

— Глупо считать, будто мир таков, каким ты его представляешь. Мир загадочен. Особенно в сумерках, — Он вытянул подбородок, указывая на «ветер». — Вот оно может последовать за нами, и попробуй убеги; а может — убить...

— Ветер?!

— В сумерки нет ветра, а есть только сила.

Мы просидели на вершине холма около часа. Все это время ветер не унимался.


30 июня 1961 г., пятница


Вечером, поужинав, мы с доном Хуаном вышли во дворик. Я сел на свое место у порога и принялся трудиться над дневником. А он улегся на спину, сцепил руки на животе. Мы целый день из-за «ветра» провели дома. Дон Хуан объяснил, что вчера мы нарочно потревожили «ветер», а тот шутить не любит. Мне даже на ночь пришлось укрыться ветками.

Внезапно ветер подул с новой силой, и дон Хуан с необыкновенным проворством вскочил на ноги.

— Черт! Он ищет тебя.

— Ни за что не поверю! — смеясь, ответил я.

Такое отношение к его словам не было вызвано упрямством; я действительно не верил в то, что у ветра есть собственная воля и он ищет меня, как и в то, что вчера он отыскал нас на вершине холма и нарочно налетал.

— Наивно думать, что ветер есть нечто самостоятельное, — сказал я.

— Ну и что же такое ветер, по-твоему? — задиристо спросил дон Хуан.

Я терпеливо объяснил: наличие масс теплого и холодного воздуха ведет к возникновению разницы в давлении, и в результате воздушные массы перемещаются как вертикально, так и горизонтально. Я довольно долго втолковывал ему основные понятия метеорологии.

— Иными словами, ветер — это лишь теплый и холодный воздух? — озадаченно спросил он.

— Увы... — Я торжествовал.

Казалось, дон Хуан был сбит с толку. Но вот он взглянул на меня и покатился со смеху.

— Здорово вы все изучили мир! — сказал он язвительно. — Последнее слово науки, да? Для охотника это — полная чепуха. Какое в воздухе давление — все равно; живущему в пустыне, на воле известно, что в сумерках ветер всегда становится силой. Любой настоящий охотник знает об этом и действует исходя из этого.

— Как же он действует?

— Пользуется силой, спрятанной в вечернем ветре.

— Каким образом?

— По-разному. Может укрыться от силы и застыть в неподвижности; когда настанет ночь, сила облечет его в защитный... — Дон Хуан запнулся и в поисках слова сделал движение руками, будто охватывая что-то.

— Кокон? — подсказал я.

— Верно, кокон. Он надежно защищает охотника: никакой зверь не тронет — ни пума, ни койот. Даже случись поблизости горный лев — лишь обнюхает и уйдет прочь... Если охотник, наоборот, хочет показаться силе, он в сумерках поднимется на вершину холма, и сила сама найдет его. Например, когда задуман ночной переход или просто нужно не спать всю ночь, охотник должен открыться ветру. Это и есть секрет великих охотников — точно знать, в каком случае открыться, а в каком — затаиться.

Я плохо понял. Дон Хуан терпеливо повторил: на примере вечернего ветра он хотел объяснить всю важность двух состояний — когда человек открыт и когда он прячется.

— Нужно уметь сознательно выбирать то или другое. А ты не думаешь об этом и постоянно открыт.

Я не согласился. Мне, наоборот, казалось, что я по натуре скрытен.

— Ты не понял. Речь не о том, чтобы скрытничать, делать из чего-то тайну. Нужно просто стать недоступным. Скажу по-другому: нет смысла прятаться, если все кругом понимают, что ты прячешься. В этом и есть твоя беда: то прячешься так, что это каждому ясно, то безотчетно открыт, и на тебя со всех сторон так и сыпятся неприятности...

Я чувствовал, что мои позиции пошатнулись.

— Не надо ничего говорить, — сухо сказал дон Хуан, — Все мы глупцы, и ты не лучше других. Когда-то и я был, вроде тебя, постоянно открыт, и в конце концов сил у меня осталось только на то, чтобы ныть и жаловаться. Чем я и занимался — в точности, как ты сейчас, — Дон Хуан смерил меня взглядом и Шумно вздохнул: — Я, правда, был тогда помоложе тебя. Но однажды почувствовал, что больше так жить не могу — и переменился, стал изучать искусство охотника. Можно сказать, в тот день я постиг тайну двух состояний: открытости и затаенности.

Я сказал, что смысл его слов от меня ускользает, непонятно, что такое «открытость». Тогда он привел испанские выражения: «Ponerse al alcance» и «Ponerse en el medio del camino», — «Оказаться в чьих-то руках» и «Оказаться посреди людной дороги».

— Выберись из толпы, сойди на обочину, — сказал он. — Сейчас ты — прямо посередине дороги, а на ней не спрячешься, это самообман. Ты как на ладони, тебя видит каждый прохожий.

Интересная метафора, но все же туманная.

— Вы говорите загадками, — упрекнул я.

Он долго смотрел на меня в упор, потом принялся напевать мексиканскую песенку. Я насторожился. Напевает — значит, жди какого-нибудь подвоха.

— Послушай, — улыбнулся он, — а где та белобрысая? Она же тебе нравилась.

Я ошеломленно взглянул на него. Он весело рассмеялся.

— Ты же сам о ней рассказывал,

— Не помню...

— Рассказывал, и спорить нечего!

Я снова хотел было возразить, но он жестом остановил меня:

— Неважно, откуда мне известно про девушку, главное — она тебе нравилась.

Во мне закипала злоба.

— Не брыкайся, — сурово сказал дон Хуан. — Давно пора расстаться с самомнением... Когда-то у тебя была любимая женщина, а потом ты ее потерял.

Я стал вспоминать: может, и правда рассказывал? Как будто разговор о ней не заходил, однако полной уверенности не было. Мы всегда беседовали в машине, я сидел за рулем и, естественно, ничего не записывал. Не исключено, что во время одной из поездок... Мне стало стыдно, что я так упрямо отнекивался. Я сказал дону Хуану, что он прав: в моей жизни действительно была светловолосая девушка, и она мне была дорога.

— Где же она теперь? — спросил он.

— Мы расстались.

— Почему?

— По многим причинам...

— По многим? Нет, только по одной — ты был слишком открыт.

Я серьезно попросил объяснений. Разговор, наконец, затронул мне душу. Он, наверное, понял это, и сморщил губы, пряча лукавую улыбку.

— Все вокруг знали о ваших отношениях, — сказал он уверенно.

— Разве это плохо?

— Конечно! Девушка была по натуре тонкая, деликатная.

Я откровенно сказал, что ненавижу эту его манеру: безапелляционно говорить о вещах, которые ему неизвестны, — будто он сам видел, как было дело.

— А я действительно «видел»! — с обезоруживающим жаром воскликнул он. — Я точно знаю, та девушка — человек тонкий, хороший.

Спорить было бессмысленно, я злился: зачем он бередит рану...

— Не такой уж и хороший... — пробормотал я. — Слабый она человек...

— Не слабее тебя, — спокойно сказал он. — Но важно другое: ты именно такую девушку и искал, и значит, она в твоей жизни — человек особый, а об особых людях нужно всегда отзываться хорошо.

Я смешался.

— Чего вы от меня хотите, дон Хуан? Растравили, а дальше что?

— А ты не поддавайся, гони грусть, — строго сказал он.

— Нет, скажите, — чего вы добиваетесь?

— Чтобы ты понял, что такое «стать недоступным». Я напомнил о девушке, потому что с ветром не все мог объяснить... Ты потерял ее оттого, что был постоянно доступен, постоянно у нее под рукой, и еще оттого, что твоя жизнь идет по шаблону.

— Никогда я не жил по шаблону!

— Всегда жил и теперь живешь, — не уступал он. — Поверь, это так.

Я надулся было, но его взгляд почему-то будоражил, словно толкал к какой-то цели.

— Охотник умеет стать недоступным, — говорил он. — Будь ты охотником — встречался бы со своей девушкой лишь изредка, а не так, как это у вас повелось: день за днем вместе, и остается в конце концов одна только скука. Ведь верно?

Я молчал. Он, конечно, прав...

— Стать недоступным — значит соприкасаться с миром изредка, бережно. Зажариваешь не пять куропаток, а одну; не ломаешь куст лишь для того, чтобы зажарить ее повкуснее; не открываешься силе, заключенной в ветре, если нет на то причины; не пользуешся людьми, тем более, любимыми тобой, — как вещами, да еще безжалостно, на износ.

— Я никогда так не относился к людям!

— Неправда. Именно из-за таких отношений ты и говоришь, что люди тебе наскучили... Быть недоступным — значит намеренно избегать истощения отношений между собой и миром, не уподобляясь человеку, который в голодном нетерпении поглощает всю пищу, что под рукой, — будто ест в последний раз — все пять! куропаток!

Это был удар ниже пояса. Дон Хуан довольно рассмеялся и похлопал меня по спине.

— Охотник знает, что всегда раздобудет дичь, и поэтому не тревожится о пропитании. Вообще, тревожиться — значит неразумно открываться, становиться доступным. В тревоге и отчаянии хватаешься за первое, что подвернется, — за дело ли, за человека... Непременно и сам измучаешься, и измучаешь того, кто казался спасителем.

— Но в повседневной жизни невозможно остаться! недоступным. Я работаю, постоянно общаюсь с людьми.

— Тебя никто и не просит от них прятаться, — спокойно пояснил он. — Суть в другом: охотник относится ко всему бережно, нежно — к вещам, растениям, животным, людям, силе... Охотник тесно соприкасается с миром, но одновременно остается недоступным.

— Но тут противоречие: нельзя быть недоступным, если ежедневно, ежечасно соприкасаешься с миром, с людьми.

— Ты не понял,— терпеливо сказал дон Хуан. — Охотник недоступен, потому что не выжимает из мира все соки, а осторожно выцеживает одну только каплю — и исчезает, едва оставляя след...


8. РАЗРУШЕНИЕ ЖИЗНЕННОГО ШАБЛОНА


16 июля 1961 г., воскресенье


Целое утро мы наблюдали за похожими на толстых белок грызунами — дон Хуан называл их водяными крысами. Он рассказал, что они чрезвычайно проворны и легко ускользают от погони; и есть у них неудобная для охотника привычка — уйдя на безопасное расстояние, они останавливаются, забираются на камень и, встав на задние лапки и посматривая вокруг, принимаются вылизывать шерстку.

— У них очень острый глаз, — говорил дон Хуан. — Преследовать их можно, только пока они сами бегут, а как остановились — и ты замирай. Нужно угадать, когда оборвется бег.

Я с увлечением взялся за дело и выследил множество зверьков — охотнику не стыдно было бы вернуться домой с такой добычей. Теперь мне почти всякий раз удавалось угадать, как они будут себя вести.

Потом дон Хуан показал, как ставятся ловушки. Сначала охотник выясняет, где зверьки ищут себе пропитание, где роют норы; ночью ставит ловушку, и на следующий день нужно только спугнуть их — они непременно попадутся.

Мы набрали подходящих прутиков и принялись сооружать хитрое охотничье приспособление. Я уже почти управился, как вдруг дон Хуан поглядел на свое левое запястье, будто бы на часы (которых никогда не носил), и сказал, что подошло время обедать. Я машинально отложил длинный прут, который пытался согнуть в петлю.

Дон Хуан с любопытством взглянул на меня и, вытянув губы, издал звук, который походил на заводской гудок, каким отмечают обеденный перерыв. Я рассмеялся и подошел. Он неотрывно следил за мной.

— Ах, черт... — пробормотал он, покачивая головой

— Что такое? — спросил я.

Он снова протяжно «загудел».

— Перерыв кончился. За работу.

На секунду я растерялся, но потом понял: он шутит, ведь обедать-то нам нечем, мы не взяли из дому еды. Я снова стал мастерить ловушку. Через минуту — опять «гудок».

— Пора домой! — сказал дон Хуан, поглядев на воображаемые часы и подмигнув мне. — Пять часов!

Должно быть, наше занятие ему наскучило. Я стал покорно собираться. На него я не смотрел: думал, что он тоже складывает охотничьи принадлежности. Подняв, наконец, глаза, я обнаружил, что он спокойно сидит в сторонке, скрестив ноги.

— Я готов, можно идти, — произнес я.

Тогда он встал, забрался на большой, в человеческий рост, камень и, взглянув на меня сверху, приложил ладони трубкой ко рту и «загудел» еще громче и протяжнее. При этом он поворачивался вокруг себя.

— Что вы делаете, дон Хуан?

Он ответил, что дает всему миру знак: пора домой! Я ничего не понимал. То ли шутит, то ли умом тронулся... Я внимательно смотрел на него, пытаясь припомнить, не говорил ли он сегодня чего-нибудь, с чем можно было бы связать эту выходку. Но нет, мы мало разговаривали, и только о звериных повадках.

Дон Хуан по-прежнему стоял на камне. Улыбнулся, снова подмигнул. Мне вдруг стало тревожно. А дон Хуан приложил ладони ко рту — раздался очередной пронзительный сигнал.

— Восемь утра, — пояснил он. — Впереди целый день, собирайся на охоту.

Я окончательно смешался. Мне стало так страшно — хоть беги прочь. Он, несомненно, сумасшедший... Я бы, и правда, сбежал, но в эту минуту дон Хуан слез с камня и, улыбаясь, подошел ко мне.

— Думаешь, я — псих?

Я объяснил, что до смерти напуган его непонятным, непредсказуемым поведением.

На это он ответил, что мы, в таком случае, квиты: он нарочно испугал меня непредсказуемым поведением, потому что я привожу его в бешенство своим предсказуемым поведением. И добавил: жить по определенному распорядку, по шаблону — не разумнее, чем подражать фабричному гудку.

Я заметил, что живу вовсе не по шаблону. Наоборот, в моей жизни как раз не хватает здоровой упорядоченности.

Дон Хуан засмеялся и знаком велел сесть рядом. Мое настроение резко переменилось: страх растаял так же внезапно, как появился.

— Какие же именно поступки я совершаю по шаблону? — спросил я.

— Все.

— Все? Что ж, видно, так уж человек устроен.

— Не каждый человек. Например, в моей жизни вообще нет подобных поступков.

— А с чего вы взяли, что они есть в моей? Почему вы вообще заговорили об этом? Что конкретно я сделал? — сыпал я вопросами.

— Ты беспокоился об обеде.

— Да я ни слова об этом не сказал! Почему вы так решили?

— Потому что каждый день — в восемь утра, в полдень и в шесть вечера — ты беспокоишься о том, чего бы поесть, — коварно усмехнулся он. — Даже если не голоден... «Гудок» сразу показал, насколько ты привык жить, как заранее установлено, насколько твой дух отравлен привычным, устоявшимся распорядком.

Он глянул на меня выжидающе, мне нечего было возразить.

— Ты и в охоту стремишься внести упорядоченность, — продолжал он, — выбрать определенный ритм: в этот час разговариваю, в этот ем, в этот сплю...

Я молчал. Пример с едой точно отражал мое отношение к жизни вообще. И все же я был уверен, что гораздо меньше подчинен устоявшемуся распорядку, чем все мои друзья и знакомые.

— Хорош лишь тот охотник, который знает повадки своей жертвы, — говорил дон Хуан. — Вспомни, как мы ставили ловушки — все время помнили о звериных повадках. Но это — внешние действия. Теперь я научу тебя еще одному, самому главному и трудному. Может быть, пройдут годы, прежде чем ты освоишь этог Урок.

Дон Хуан замолчал, как бы давая мне время обдумать его слова. Снял шляпу и изобразил, как вылизывают шерстку грызуны, которых мы наблюдали утром. Выхолило очень забавно: его круглая голова придала ему сходство со зверьком.

— Настояший охотник ловит дичь не потому, ЧТо умело ставит ловушки и знает повадки зверя, а потому, что сам он не следует раз навсегда устоявшимся правилам. В этом — его преимущество; в отличие от связанных жесткими привычками животных, он свободен, гибок и непредсказуем.

Суждения дона Хуана казались произвольными, нелогичными, слишком проникнутыми романтикой. Я не мог представить жизнь, лишенную упорядоченности. Не хотелось кривить душой и просто так соглашаться с ним. Жить так, как он предлагает, — невозможно.

— Чтобы стать охотником, нужно разрушить жизненный шаблон, и точка, — сказал он. — Ты способный ученик, охотничье искусство дается тебе легко. Но твое поведение предсказуемо, и в этом ты ничем не лучше тех, кого преследуешь.

Я попросил объяснить подробнее.

— Возьмем животных, — спокойно сказал он, — У них есть свой распорядок: где они находят пропитание, где, как и сколько спят, где устраивают логовище... Подобное ты обнаружишь и в своей жизни. Ты изучил повадки зверей, обитающих в пустыне, и знаешь, что едят они всегда в одном определенном месте, что каждый оставляет характерный след; одним словом, хороший охотник угадает и представит в деталях всякое их движение... И ты, повторяю, ведешь себя так же. Конечно, не только ты... Когда-то один человек сказал и мне то, что я теперь говорю тебе. Все мы ведем себя точно так же, как наши жертвы, наша будущая добыча. И, в свою очередь, становимся добычей кого-нибудь другого, неизвестного... Задача охотника — отказаться от поведения, присущего жертве. Теперь понимаешь?

Я заметил, что выполнить эту задачу невозможно.

— На это, и правда, требуется время. Для начала — перестань обедать в один и тот же час. — Он добродушно улыбнулся; выражение лица у него было такое забавное, что я улыбнулся в ответ. — Между прочим, есть звери, которых нельзя выследить. Есть такой особый олень, его, может, только раз в жизни и встретишь, случайно, и то, если повезет.

Дон Хуан замолчал и внимательно взглянул на меня, будто ждал вопроса. Но я не знал, что спросить.

— Как ты думаешь, почему этого особого оленя трудно выследить? — спросил, наконец, он сам.

Я пожал плечами.

— Потому что у него нет повадок, — сказал он многозначительно. — Это волшебный олень.

— Но по ночам он спит, верно? Разве это не повадка?

— Нет — он спит в разных местах и в разные часы. Но волшебный олень ведет себя необычно. Кстати, возможно, ты сам в этом когда-нибудь убедишься. Быть может, судьба распорядится так, что ты до конца дней будешь выслеживать такого оленя.

— Почему вы так думаете?

— Потому что ты любишь охотиться; если твоя дорога пересечется с тропой волшебного оленя, ты пойдешь за ним... Он того стоит, поверь! Мне повезло, я однажды его встретил. Я уже был тогда опытным охотником и как-то раз бродил по густому лесу в мексиканских горах... Вдруг — тихий, нежный свист, никогда такого не слыхал. Откуда он доносится, не могу понять, словно бы отовсюду сразу. Решил, что вокруг меня — стая каких-то неведомых зверей. Дразнящий свист на минуту оборвался, а когда раздался снова, я вдруг сообразил, какое счастье мне выпало: это волшебный олень! Я знал, что волшебному оленю известно, как ведут себя и обыкновенный человек, и охотник. Очень легко представить, что сделал бы оказавшийся в моем положении обычный человек: во-первых, испугался бы, то есть сразу повел себя, как жертва; дальше у него, как и у жертвы, было два пути — убежать или застыть на месте. Если он без ружья, скорее всего убежит. А с ружьем — застынет, где стоит, или же упадет наземь, и — палец на курок.

Теперь возьмем охотника. Он, куда бы ни забрел, всегда заранее продумывает, как защитить себя. В нашем случае он прежде всего постарается спрятаться: ляжет на землю, свернется клубочком и прикроется пончо; или встанет под дерево и набросит пончо на ветви, замаскируется, затаится.

А я, помня о том, что олень — волшебный, сделал то, чего не сделал бы ни обыкновенный человек, ни охотник. Быстро стал на голову и принялся тихонько причитать, плакать. Я долго всхлипывал, даже слезы настоящие полились, мне уже становилось нехорошо — и тут я почувствовал у правого уха чье-то легкое дыхание. Попытался повернуть голову, посмотреть, но, конечно, упал. Сел, смотрю — стоит передо мной сверкающий олень, и глаз с меня не сводит. Тогда я сказал что не причиню ему зла. И олень заговорил.

Дон Хуан замолчал и взглянул на меня. Я невольно улыбнулся: разговор с оленем казался мне, мягко говоря, маловероятным.

— Он умеет говорить, — сказал дон Хуан с усмешкой.

— Олень?

— Да.

Дон Хуан поднялся и подобрал с земли свои охотничьи принадлежности.

— Вы это серьезно?

Дон Хуан только расхохотался.

— И что же олень сказал? — посмеиваясь, спросил я.

Я был уверен, что дон Хуан шутит. Он помолчал, словно бы припоминая, а потом, блеснув глазами, ответил:

— Олень сказал: «Здравствуй, приятель!». И я ему тоже сказал: «Здравствуй». Потом он спросил: «Отчего ты плачешь?». «Мне грустно», — объяснил я ему. Тогда он подошел ближе и шепнул в самое ухо — я ясно расслышал, вот как ты меня слышишь: «Не грусти».

Дон Хуан не отрывал от меня взгляда, и в глазах у него мелькнул лукавый огонек. Он снова расхохотался.

Я сказал, что разговор с оленем вышел глуповатый.

— А что ж ты хотел? — спросил он смеясь. — Я же простой индеец.

Мне оставалось только рассмеяться вместе с ним.

— Ты ведь не веришь, что волшебный олень умеет разговаривать?

— Извините — нет.

— А я тебя и не виню. Говорящие олени и вправду редко встречаются...


9. ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА НА ЗЕМЛЕ


24 июля 1961 г., понедельник


Мы долго бродили по пустыне; ближе к вечеру дон Хуан выбрал тенистое место для стоянки. Как только мы сели, он завел разговор. Сказал, что я уже много знаю об охоте, но все-таки изменился меньше, чем мог бы.

— Мало только мастерить ловушки, — сказал он. — Охотник, если хочет жить полной жизнью, должен и во всем остальном действовать по-охотничьи. К несчастью, изменить свою жизнь трудно, это требует времени; иногда только на то, чтобы убедиться в необходимости такого изменения, уходят целые годы. Так случилось и со мной — может быть, потому, что у меня не было склонности к охоте. Сложней всего для меня было захотеть измениться.

Я сказал, что прекрасно его понимаю. Вообще, с той поры, как он начал учить меня охотиться, его слова стали чаще находить во мне отклик. Я вдруг осознал, что мне нравится жизнь дона Хуана, нравится сам он как человек. В нем была какая-то цельность; он явно превосходил меня во многих отношениях, и в его поведении сквозило понимание этого, однако он ни разу не использовал своего преимущества, не извлек из него никакой выгоды. Он указывал каждый мой промах с абсолютным спокойствием и твердостью. Я теперь хорошо знал все свои недостатки, но пока не представлял, как с ними справиться. Следовать его советам я не мог — они явно отдаляли меня от той жизненной цели, которую я себе ставил, вели в тупик. Тем не менее во мне росло уважение к его взглядам,которые он умел облекать в красивые и точные формулировки...

— Я решил переменить тактику, — произнес он.

— В отношении меня? Почему?

— Хороший охотник часто меняет тактику — всякий раз, когда видит в этом необходимость. Ты и сам это знаешь.

— Что значит «необходимость»?

— Охотник должен сообразовываться не только с повадками зверей, но и с теми силами, которые направляют жизнь всего сущего.

Я ждал продолжения, но он как будто сказал все, что хотел.

— О каких силах вы говорите? — спросил я.

— О тех, что направляют нашу жизнь и смерть.

И снова умолк. Он словно никак не мог решить, что же сказать, — потирал руки, встряхивал головой, тяжело вздыхал. Я хотел было попросить, чтобы он объяснил свои загадочные слова, но он знаком велел замолчать.

— «Остановить» тебя будет трудно, — сказал он после долгих размышлений. — Ты очень упрям. Хотя это, пожалуй, не так уж плохо — чем больше ты упрямишься, тем лучше тебе будет, когда, наконец, изменишься.

— Я стараюсь...

— Неправда. Ты совсем не стараешься. Ты это просто так говоришь — потому что звучит хорошо. Перед тобой какую цель ни поставь, одно твердишь: «Я стараюсь...» Только все без толку. Так нельзя.

Дон Хуан, как всегда, попал в точку. Я стал было защищаться, но вовремя спохватился: сколько уж раз я пытался отразить его едкие нападки — и неизменно выходил дураком.

Дон Хуан с любопытством взглянул на меня, улыбнулся и добродушно сказал, что все мы — глупцы, и я — тоже не исключение.

— Тебя всегда тянет на оправдание, будто бы ты — единственный, кто ошибается. Это в тебе говорит твое самомнение. Ты от него еще не избавился; ты не стер личной истории; не ощущаешь ответственности за свои поступки; не слушаешь советов смерти и, наконец, остаешься слишком доступным. Иными словами, живешь беспорядочно, в точности как и до нашей встречи.

Во мне взыграло самолюбие, я хотел возразить, но он властно поднял руку.

— Мы живем в очень странном мире, и за это нужно нести ответственность. Ты согласен?

Я кивнул.

— Но мы говорим о разном, — сказал он. — Ты называешь мир странным, оттого что тебе в нем скучно, неуютно. А я — оттого что он загадочен и жуток, непостижим и великолепен. И нужно нести ответственность за то, что живешь в этом прекрасном мире, именно в этом прекрасном месте, именно в это прекрасное время; нужно всякий поступок совершать со смыслом, ведь срок нам отпущен короткий, слишком короткий, даже всеми красотами не успеть насладиться...

— В жизни чаще скучаешь, чем наслаждаешься, — все люди таковы...

— А ты не будь, как все, — изменись, — сухо сказал он. — Не сделаешь этого — считай, что и не живешь вовсе.

И попросил назвать какое-нибудь дело или занятие, которое захватывало бы меня целиком. Живопись, сказал я. Когда-то я хотел стать художником, несколько лет учился. Мне и сейчас больно вспоминать, что ничего не вышло...

— Ты никогда не чувствовал ответственности за то, что живешь в этом непостижимом мире, — с укором произнес дон Хуан. — Потому и не стал художником, а может быть, и охотником не станешь...

— Я делаю все, что в моих силах...

— Нет. Ты и сам не знаешь, что в твоих силах. Вообще-то ты способен на большее. Беда у тебя одна — медлишь. — Он взглянул на меня испытующе и повторил: — Да, медлишь. Будто впереди — вечность.

— Я знаю, что не вечность...

— Тогда чего же ты ждешь? Почему не торопишься перемениться?

— А вам не приходило в голову, дон Хуан, что я просто не хочу меняться?

— Приходило. Я и сам, в свое время, не хотел... Тогда я — как и ты теперь — был недоволен своей жизнью, томился. А сейчас — не нарадуюсь.

Я сказал, что его странная, ни на чем не основанная настойчивость пугает меня. В определенном смысле я даже согласен с его словами, но примириться с тем, что он распоряжается моей жизнью — не могу.

— На эти глупые сцены нет времени, — сурово оборвал он. — Вот этот самый разговор — вдруг он и есть твой последний поступок в жизни, последняя битва? Кто поручится, что ты проживешь еще хотя бы минуту?

— Никто, и я это прекрасно знаю. — Во мне уже закипала злость.

— Ничего ты не знаешь. Иначе был бы охотником.

— Я понимаю, смерть неминуема. Но зачем говорить и думать о ней — ведь от нее не уйдешь?

— Ты точно актер — не задумываясь, отбарабаниваешь бездарную роль... — спокойно сказал дон Хуан — Что, если сейчас — твоя последняя битва, а ты ведешь себя как круглый дурак? Вдруг это последние твои слова — и такая чушь...

Помолчали. В голове у меня все перепуталось. Он разумеется, прав...

— Времени, времени нет, — сказал он. — Так-то приятель.

— Я согласен, дон Хуан, однако...

— Не нужно мне твоего согласия, — перебил он — Согласиться — легко. Ты лучше действуй. Реши эту задачу — изменись.

— Но как?

— Вот это другое дело... Перемена, о которой я говорю, происходит не постепенно, а сразу, в один миг. Но к этому внезапному и полному перевороту нужно готовиться.

Мне показалось, что тут есть противоречие. Я сказал, что готовиться к перемене — значит уже понемногу меняться.

— Ты совсем не изменился, — сказал он. — Поэтому тебе и кажется, что ты понемногу меняешься. Но в один прекрасный день ты, быть может, разом переродишься. Я знаю — так и будет, и поэтому не бросаю стараний, пытаюсь тебя убедить...

Я больше не мог спорить: потерял нить. Помолчав, дон Хуан продолжил:

— Попробую объяснить по-другому. Итак, наша жизнь не бесконечна. Я только что сказал, что перемена в жизни наступает внезапно, но так же наступает и смерть. И что же, по-твоему, тут можно сделать?

Я думал, он сам и ответит, но пауза длилась.

— Ничего; стараться жить счастливо,— сказал я.

— Верно. А знаешь ли ты хоть одного счастливого человека?

Я хотел сказать, что знаю, и многих, но, подумав, понял: пример любого из них выйдет как бы оправданием моей собственной жизни.

— Нет, дон Хуан.

— А я знаю счастливых людей. Их счастье в том, что они, всегда помня о недостатке времени, придирчиво выверяют каждый поступок, и их действия обретают особую силу, оттенок...

Дон Хуан, казалось, не находил слов. Потер виски, улыбнулся. Потом внезапно поднялся, словно показывая, что беседа окончена. Однако, поддавшись моим мольбам, снова сел, напряженно наморщил губы.

— Каждый поступок имеет силу, — сказал он. — Особенно, если совершать его так, как будто это — последняя битва. Действовать так — неизъяснимое счастье. Советую тебе подумать об этом и, решаясь на что-нибудь, всегда помнить: быть может, это твоя последняя битва на земле.

— Но для меня счастье совсем в другом, — возразил я, — в ощущении непрерывной череды действий. Я должен, например, знать, что смогу и дальше заниматься любимым делом.

И это вовсе не обывательское желание; оно исходит из моего глубокого убеждения: и в моей собственной жизни, и во всем мире существует некая закономерная последовательность...

Дона Хуана, видимо, очень забавляли мои объяснения: он то качал головой, то почесывал в затылке. А когда я дошел до «закономерной последовательности», бросил шляпу оземь и принялся ее потешно топтать.

Когда я отсмеялся, он сказал:

— У нас нет времени — в этом, приятель, несчастье всего рода человеческого. Какая может быть «последовательность» в загадочном, страшном мире? Она лишь рождает в человеке робость, нерешительность. Поступки такого человека лишены размаха и силы; другое дело — тот, кто видит в каждом поступке свою последнюю битву на земле, его напор неудержим. Короче говоря, твоя «последовательность» не дает человеку ни счастья, ни силы.

Я заметил, что лично мне тяжело постоянно думать о смерти, разговор о ней лишь пугает.

— Но ведь никуда не деться — все умрем, — сказал он и, помолчав, указал на далекие холмы. — Где-нибудь там нас ждет смерть, и, конечно, дождется... Или ты — не такой, как все?

Я безнадежно махнул рукой, и дон Хуан рассмеялся.

— Все равно, не хочу думать о смерти, — сказал я

— Почему?

— А какой смысл? Ждет меня — и пусть, зачем я стану тревожиться?

— Речь совсем не о том, чтобы тревожиться...

— О чем же?

— О том, что смерть нужно использовать. Сосредоточься на связи между собой и смертью — и думай об этом спокойно, без горечи; думай о том, что у тебя совсем нет времени — и все поступки совершай с мыслью об этом, ведь каждый может оказаться твоей последней битвой. Только так ты придашь своим действиям настоящую силу; в противном же случае каждый твой шаг будет робок, нетверд.

— Так ли уж плоха робость?

— Совсем не плоха — если собираешься жить вечно. Но у смертного просто нет на нее времени. Робкий строит воздушные замки и, пока жизнь благосклонна, живет счастливо; но только затишье кончится — а оно рано или поздно кончается — такой человек сразу теряется в загадочном, страшном мире, все то, что он считал незыблемым, рушится... Робость мешает познать и исполнить свой жребий.

— Но, дон Хуан, жить с постоянной мыслью о смерти невыносимо...

— Смерть поджидает всех, и даже этот разговор может оказаться для нас последней битвой на земле, — будто не слыша моих возражений, веско продолжил он. — Я говорю «битва», потому что человек всю жизнь сражается — хотя большинство людей этого не понимают и действия их бездумны, бесцельны. Иное дело воин: ни на секунду не забывая о нависшей смерти, он тщательно продумывает любой поступок и идет на него сознательно, твердо, как на последнюю битву. Только глупец не увидит, что это — огромное преимущество. К последней битве нужно относиться с уважением, и воин, естественно, старается, чтобы последний его поступок был лучшим в жизни. Это радует душу и усмиряет страх...

— Вы правы... — сдался я, — Только все это трудно принять.

— Пройдут годы, прежде чем примешь. И еще годы, прежде чем станешь так жить. Надеюсь, у тебя эти годы будут...

— От ваших слов — мороз по коже...

Дон Хуан посмотрел на меня в упор:

— Я уже говорил, мы живем в странном мире; невозможно предугадать, куда повернут направляющие людей силы. Они навевают ужас... И все же, они — величественны, великолепны...

Он замолчал и снова взглянул на меня, будто собираясь открыть что-то важное. Но, видимо, передумал и улыбнулся.

— Разве нас направляют какие-то силы? — спросил я.

— Разумеется.

— Что это за силы?

— Этого не объяснишь. Просто силы, движение, ветер...

Я хотел продолжить расспросы, но дон Хуан внезапно вскочил на ноги — одним неуловимым, легким рывком, будто его подбросило невидимой пружиной. Я в изумлении уставился на него: все еще не мог привыкнуть к его поразительной ловкости. Дон Хуан же сухо велел поймать кролика, освежевать его и поджарить мясо — и все это до наступления сумерек. Взглянув на небо, он сказал, что, если поторопиться, времени хватит.

Я тут же привычно приступил к делу. Дон Хуан шел рядом и придирчиво следил за мной. Я был совершенно спокоен и скоро поймал кролика.

— Теперь убей его, — так же сухо приказал дон Хуан.

Я запустил руку в ловушку, схватил кролика за уши, и тут на меня волной накатил страх. Я вдруг понял, что дон Хуан ни разу не показывал, как убивают животных. Сколько мы бродили по пустыне, и за все время он сам, своей рукой, убил только гремучую вмею, кролика да двух куропаток.

Я бросил кролика обратно в ловушку и взглянул на дона Хуана:

— Не могу...

— Почему?

— Я никогда этого не делал.

— Но ты же много раз убивал птиц.

— В птиц я стрелял, а тут — руками...

— Какая разница? У этого кролика уже вышло время!

Дон Хуан говорил уверенно, будто знал это абсолютно точно,

— Убей, — повторил он, и глаза его сурово блеснули.

— Не могу.

— Но этому кролику время умереть! — крикнул дон Хуан. — Отмеренный ему срок кончился, он не может дольше оставаться здесь, в этой прекрасной пустыне. И раз направляющий дух своей силой привел его в твою ловушку, и как раз на исходе дня, ты не имеешь права медлить!

Лавина самых разнообразных чувств и мыслей вдруг обрушилась на меня. Я вспомнил, сколько раз в жизни сам бывал в положении этого кролика, остро почувствовал тоску и безысходность жертвы, представил, как захлопывается ловушка...

Зверек забился в дальний угол, и сидел там оцепенело, свернувшись в комок. Я посмотрел на него, а он на меня. Его затравленный взгляд еще раз напомнил мне, что и я не раз замирал вот так, в безмолвном ужасе...

— К черту! Не буду убивать! — громко сказал я, — Я его выпущу.

Я хотел схватить кролика за уши, но промахнулся: я весь дрожал от какого-то неведомого пронзительного чувства. Снова запустил руку, и снова мимо — кролик стрелой метнулся в другой угол. В отчаянии я стукнул кулаком по клетке, думая ее разломать. Но клетка выдержала, и я, не помня себя, вскочил и изо всей силы злобно пнул ее ногой.

Прутья громко хрустнули, и я вытащил наконец кролика. Но радость тут же угасла: кролик безвольно повис у меня в руках. Он был мертв.

Я в растерянности повернулся к дону Хуану. Дон Хуан смотрел на меня в упор, меня обдало диким страхом.,.

Я присел на камень. Сильно болела голова, подташнивало. Дон Хуан приложил мне руку ко лбу и шепотом велел поскорее — сумерки близятся — освежевать и зажарить кролика. Он уговаривал меня терпеливо, точно ребенка: силы, управляющие людьми и животными, привели этого зверька ко мне, а когда-нибудь, точно так же, и меня приведут к моей смерти. Смерть кролика вышла подарком мне, а моя смерть, в свою очередь, выйдет подарком кому-нибудь другому.

Меня по-прежнему мутило. Я был совершенно подавлен, хоть и пытался уговорить себя, что ничего особенного не произошло. Все чудилось, что я сам попал в ловушку.

Дон Хуан сказал, что я должен съесть хоть немножко кроличьего мяса — нужно показать, что я оценил подарок.

— Не могу... — жалобно пробормотал я.

— Мы — ничто по сравнению с этими силами, — резко сказал он. — Не преувеличивай собственную значительность и прими, что тебе подарено.

Я подобрал кролика с земли; он был еще теплый.

Дон Хуан прошептал мне в самое ухо:

— Твоя ловушка оказалась для него последней битвой. Я тебе верно сказал: ему нельзя было дольше оставаться в этой прекрасной пустыне, время его вышло.


10. ОТКРЫТЬСЯ СИЛЕ


17 августа 1961 г., четверг


Выйдя из машины, я сразу пожаловался, что мне худо.

— А ты сядь, сядь... — мягко сказал дон Хуан и, чуть ли не поддерживая под руку, повел меня к крыльцу. Улыбнулся, похлопал по спине.

Две недели назад, четвертого августа, дон Хуан, как он выражался, изменил тактику и дал мне попробовать пейотовые головки. Вершиной галлюцинации стала игра с собакой, жившей при доме, где проходил наркотический сеанс. Дон Хуан счел эту игру чрезвычайно важным событием. По его словам, в моменты силы — а я тогда переживал именно такой момент — ясный повседневный мир исчезает, и та собака была вовсе не собака, а воплощение содержащейся в пейоте божественной силы — Мескалито.

Последствием этой галлюцинации явились расслабленность и уныние, а также необыкновенно яркие сновидения и кошмары.

— А где твоя писанина? — спросил дон Хуан, как только я уселся у порога.

Я и забыл про тетрадь... Дон Хуан сам пошел к машине, осторожно вытащил портфель и спросил, ношу ли я его с собой, когда хожу пешком. Я сказал, что да.

— Сумасшедший... Я же говорил — не носи ничего в руках. Купи себе рюкзак.

Я рассмеялся. Таскать тетради в рюкзаке! Я сказал, что обычно на мне костюм, и выйдет нелепо — рюкзак поверх тройки.

— Одень поверх рюкзака пальто, — посоветовал он. Лучше казаться горбуном, чем носить в руках портфель и разрушать свое тело.

Он заставил открыть тетрадь и записывать беседу. Видимо, он хотел, чтобы я чувствовал себя свободно.

Я снова пожаловался: мне нехорошо, тоскливо...

— Начинаешь учиться, — улыбнулся дон Хуан.

Мы долго разговаривали. Оказывается, Мескалито позволив играть с ним, указал, что я — «избранный». И теперь дон Хуан (хоть его этот знак и удивил; ведь я не индеец) передаст мне тайное знание. У него самого тоже был «благодетель», научивший, как стать «знающим».

Намерение дона Хуана испугало меня. На меня так скверно подействовал пейот, а теперь к тому же я — «избранный» и мне этот несомненно странный человек откроет нечто... Все это невыносимо угнетало и смущало меня. Но дон Хуан отвел мои опасения и посоветовал думать только об одном: как замечательно, что Мескалито играл со мной!

— Только об этом,— повторил он. — Остальное придет само.

Он поднялся, легонько погладил меня по голове и тихо сказал:

— Я научил тебя охотиться и научу, как стать воином. Но запомни: выучившись охотиться, еще не становишься охотником; и научившись, как стать воином, — воином еще не становишься.

Я был подавлен и разочарован, к тому же мне было очень худо. Я снова пожаловался на яркие, страшные сны. Он подумал минутку и сел на место.

— Очень странные сны, — добавил я.

— У тебя все сны странные, — уколол он.

— Да нет же, эти действительно ни с чем не сообразны!

— Ничего, не тревожься. В конце концов это всего лишь сны. Ты спишь, как все обыкновенные люди, в твоих снах нет силы. Зачем же о них рассуждать?

— Не знаю, мне что-то тревожно. Нельзя ли от них избавиться?

— Нет. Сами пройдут... А тебе пора открыться силе, и для начала ты как раз и займешься «сном».

Слово «сон» он произнес таким тоном, будто оно несло в себе особый смысл. Я задумался, как бы ловчее об этом спросить, но он заговорил первым.

— Я не рассказывал тебе о «сне» потому, что до сих пор учил тебя только, как стать охотником. Охотник не управляет силой и ему снятся обыкновенно, сны, порой мучительные, но это еще не настоящее «сон». Воин же ищет силу, а «сон» — один из путей к ней. В этом и разница между охотником и воином — воин находится на пути к силе, а охотник почти ничего не знает о ней. Человек сам не решает, может ли он стать воином или только охотником; решается это в царстве сил, которые направляют людей. Именно эти силы привели тебя ко мне, на ту автобусную станцию, помнишь? Познакомил нас какой-то шут, а если человека приводит шут — это прекрасный знак. И я научил тебя, как стать охотником... И вот еще один прекрасный и важный знак — с тобой играет Мескалито. Понимаешь, к чему я?

Его своеобразная логика была неотразима. Я слушал его и безнадежно углублялся в неведомый и жуткий мир — я не хотел туда проникать и никогда, даже в самых причудливых фантазиях, не смог бы даже представить его.

— Что, по-вашему, я должен делать? — спросил я.

— Открыться силе; заняться «снами». Ты считаешь их игрой воображения, потому что у тебя нет силы, А воин, ищущий ее, считает их реальностью.

— Значит, он путает сон с реальностью?

— Он ничего не путает. Просто то, что ты считаешь сном, для воина — реальность. Воин — отнюдь не глупец, запомни. Он — отменный охотник, выслеживающий силу; он не пьян и не безумен, у него нет ни времени, ни возможности обманывать себя и других или ошибаться. Ставки слишком высоки. На карту поставлена его устроенная, правильная жизнь, которую он долго приводил в порядок, совершенствовал. Он не намерен потерять все это — и ни в чем не промахнется, ничего не спутает... «Сон» воина — реальность, потому что в таком «сне» можно действовать по собственной воле, — одно принимать, другое отбрасывать, из многих событий выбирать те, что ведут к силе, управлять ими, использовать их. В обыкновенном сне действовать по собственной воле нельзя.

— И вы считаете, что такой «сон» реален?

— Конечно.

— Так же реален, как явь?

— Если уж сравнивать, то, пожалуй, даже реальнее. Во время «сна» у тебя есть сила; и можно изменить обстоятельства; и раскрыть множество тайн; и управлять событиями.

На утверждения дона Хуана во мне всегда что-то откликалось. Мысль, что во сне человек волен делать, что угодно, была мне по душе, но принять эту мысль всерьез... К этому я не был готов.

С минуту мы разглядывали друг друга. Рассуждал он сейчас, как сумасшедший, однако, в принципе, более здравомыслящего человека я в своей жизни не встречал.

— Я не верю, что вы считаете сны реальностью, — сказал я.

Он усмехнулся, словно бы и не сомневался в ущербности моих взглядов, молча поднялся и вошел в дом.

Я долго сидел в каком-то оцепенении. Наконец, он позвал меня и протянул миску кукурузной каши.

Я спросил, чем он считает состояние бодрствования. Он не понял или не захотел отвечать.

— То, что мы сейчас видим перед собой, — что это? — Я имел в виду, что у нас перед глазами реальность, в противоположность сну.

— Это — еда, — сказал он, сдерживая смех.

— Это — реальность. Потому что мы едим по-настоящему.

— «Сны» мы видим тоже по-настоящему, — возразил он. — И охотимся по-настоящему, и гуляем, и смеемся.

Я не стал спорить. Принять его мысль я все равно бы не смог, как бы он усердно ни старался. Он, казалось, с удовольствием наблюдал мою растерянность.

Когда мы поели, он небрежно заметил, что сейчас, мы пойдем в пустыню, но бродить, как прежде, больше не будем.

— Отныне все будет по-другому. Мы пойдем в «место силы»; ты должен научиться, как открываться ей.

Я в замешательстве пробормотал, что у меня, наверное, ничего не получится.

— Не давай воли глупым страхам, — велел он, похлопывая меня по спнне и добродушно улыбаясь. — Я взрастил в тебе охотничий дух. Тебе нравится бродить по этой прекрасной пустыне, ты ее уже не бросишь.

И он, кивком позвав меня за собой, пошел по тропинке. Я мог бы сесть в машину и уехать, но мне и вправду нравилось бродить с ним... Только с ним рядом я чувствовал, что мир и в самом деле прекрасен, загадочен, жуток; и чувство это мне тоже нравилось. Как выражался дон Хуан, я был «на крючке».

Дон Хуан направился к далеким холмам, высившимся на востоке. День был жаркий; раньше я бы не вынес такого зноя, а теперь едва его замечал.

Мы долго шли по ущелью с высохшим речным руслом. Наконец, дон Хуан остановился и сел в тени валунов. Я достал было из рюкзака печенье, но он велел все убрать и сказал, что я должен сесть на видном месте. Указал на почти круглый валун, одиноко лежавший шагах в пяти от нас, и помог на него взобраться. Я думал, он и сам полезет следом, но он лишь протянул мне несколько кусков вяленого мяса и совершенно серьезно предупредил, что это — «мясо силы», жевать его нужно медленно и смешивать с другой пищей нельзя. Затем отошел и сел в тени. Сидел он расслабленно, в полудреме, не шевелясь. Когда я доел мясо он выпрямился, повернул голову направо и стал прислушиваться. Взглянул на меня, вскочил и принялся внимательно осматриваться, как это делают охотники. Я машинально замер и лишь неотрывно следил за ним с валуна. Он крадучись зашел за гряду камней и затаился, словно ожидая зверя. Я теперь только заметил, что остановились мы на закрытой круглой площадке, образованной поворотом ущелья и окруженной глыбами песчаника.

Внезапно дон Хуан вышел из-за камней, потянулся, зевнул и направился к моему валуну. Я успокоился, сел поудобнее и спросил, все ли в порядке.

Он громко прокричал, что тревожиться нечего.

У меня тут же схватило живот. Странный ответ, и к тому же вряд ли он стал бы кричать без особой причины.

Я начал было сползать с валуна, но дон Хуан крикнул, чтобы я оставался на месте.

— Что у вас там? — спросил я.

Он устроился между двух камней у подножия моего валуна и очень громко сказал, что просто осматривался — ему послышался какой-то треск.

— Может, это зверь?

Он приставил к уху ладонь и прокричал, что не слышит меня, нужно говорить громче. Мне казалось глупым орать, но он настаивал, и я крикнул:

— Что происходит?

— Ничего особенного! А ты с высоты ничего такого не замечаешь?

Я ответил, что нет, и он так же громко попросил описать, что видно на юге.

Так мы перекликались, пока он не махнул рукой, разрешая мне слезть. Я присел рядом, и он шепотом объяснил, зачем нужно было кричать: так мы показали, что мы здесь, ведь я должен открыться силе, которая содержится в здешнем источнике.

Я огляделся, но источника не увидел.

— Он прямо под нами, — шепнул дон Хуан. — А в воде есть дух, вот его-то мы и выманиваем. Может, выйдет к нам...

Я принялся расспрашивать о таинственном духе, но дон Хуан запретил разговаривать даже шепотом: теперь нужно затаиться и ни в коем случае не выдать себя.

Ему, очевидно, не составляло труда не двигаться сколько угодно; я же скоро вконец измучился. Ног совсем не чувствовал, ныли спина, шея, затекло все тело... Ожидание обратилось в пытку. Наконец, дон Хуан поднялся: вскочил, как ни в чем не бывало, и протянул мне руку.

Я попытался встать и тут только понял, насколько поразительна его легкость; после долгой неподвижности ноги не слушались, и идти сразу я не смог.

Дон Хуан повернул назад, к дому. Мне он велел идти следом, в трех шагах.

Он шел очень медленно и все крутился вокруг нашей обычной дороги — то вправо уйдет, то влево; мы ее раз пять пересекли, пока, уже к вечеру, добрались до дому.

Я приступил было к нему с вопросами, но он отказался отвечать: о том, что сегодня с нами было, говорить необязательно, и пока мы опять не попадем в «место силы», спрашивать ни о чем не надо. Меня жгло любопытство, и я попытался шепотом расспросить про «место силы». Он глянул холодно и сердито и напомнил, что не шутки со мной шутит, велено молчать — значит, молчи.

Мы долго сидели у порога. Я работал над записями, а он то и дело подсовывал мне кусок вяленого мяса... Стемнело, писать больше было нельзя. Я принялся было обдумывать недавние происшествия, но меня тут же сморил сон.


19 августа 1961 г., суббота


Вчера утром мы с доном Хуаном съездили на машине в город и позавтракали в ресторане. Он утверждал, что мне нельзя резко менять пищу.

— Твое тело пока еще не привыкло к мясу силы, поэтому лучше ешь свою обычную пищу, иначе можешь заболеть.

Сам он уплетал за милую душу, и я пошутил этому поводу.

— Моему телу нравится все, — ответил он просто.

К полудню мы вернулись в высохшее ущелье. Как и в прошлый раз, громко переговариваясь, мы дали духу знать, что пришли, а потом долго и напряженно молчали.

Выйдя из ущелья, дон Хуан повернул не к дому, а в другую сторону, к горам. Окрестности пошли холмистые, и скоро мы одолели несколько по-настоящему крутых подъемов. Для отдыха дон Хуан выбрал открытый, залитый солнцем пятачок и сказал, что мы будем сидеть здесь до сумерек, и вести себя я должен самым естественным образом, спрашивать можно о чем угодно.

— Я знаю, дух прячется здесь, неподалеку, — шепнул он.

— Где?

— Вон там, в кустах.

— А какой это дух?

Он лукаво глянул на меня:

— А они что, разные бывают?

Мы оба рассмеялись. Это я со страху сглупил.

— Как стемнеет, он выйдет, — сказал дон Хуан, — Подождем.

Я не мог придумать ни одного вопроса и молчал.

— Сейчас нужно разговаривать, — сказал он. — Человеческий голос привлекает духов. Один из них прячется здесь, и нам надо объявиться, поэтому давай, спрашивай...

В голове у меня было пусто. Я тупо молчал. Он засмеялся и похлопал меня по спине.

— Ну, ты и тип! Как нужно поговорить, у тебя язык отнимается. Ну-ка, пошлепай губами!

И он энергично зашлепал губами, быстро открывая и закрывая рот.

— О некоторых вещах мы будем говорить только в местах силы, — продолжил он. — Сегодня первое твое испытание. Это — место силы, и говорить здесь можно только о ней.

— Я не понимаю, что такое сила, — признался я.

— Сила — это то, с чем имеет дело воин. Вначале в нее верится с трудом, и представить ее невозможно — так она далека, непонятна. Твое отношение сейчас именно таково. Но потом начинаешь думать о ней всерьез; пусть пока сам не имеешь ее или даже не очень веришь, что она существует, но уже точно знаешь: есть в мире такое, чего ты прежде не замечал. А затем сила подступит к тебе, и ты будешь над ней не властен. Как именно подступит и что она такое — не могу сказать. Она — ничто, но творимые ею чудеса ты увидишь своими глазами, И наконец, сила войдет в тебя, будет властвовать над твоими поступками, но и подчиняться твоим решениям.

Он помолчал немного и спросил, понял ли я. Объяснение его было, конечно, нелепо, но я уныло сказал, что понял. Он усмехнулся и проговорил медленно и отчетливо, будто диктуя:

— Я покажу тебе первый шаг к силе. Научу «выстраивать сон».

Взглянул на меня и спросил, знаю ли я, что это такое. Я не знал, слова его были совершенно загадочны. Он принялся растолковывать: «выстраивать сон» — значит жестко, в своих интересах управлять ситуацией во сне, как мы управляем ею бодрствуя — гуляем, скажем, по пустыне и выбираем, подняться ли на холм или остаться в тенистом ущелье...

— Начнем с самого простого: сегодня ночью во сне посмотри на свои руки.

Я рассмеялся. Он говорил так легко — будто о чем-то обыкновенном.

— Почему ты смеешься? — удивился он.

— Да как же во сне посмотреть на руки?

— Очень просто: переведи на них взгляд. — Он наклонил голову и, открыв рот, уставился себе на руки. Вышло это у него очень забавно, и я снова рассмеялся.

— Серьезно, как это сделать?

— Я показал, — отрезал дон Хуан. — Смотри на что хочешь — на ноги, на живот, хоть на дружка своего висячего. Я говорю про руки, потому что мне лично на них смотреть легче всего. И не смейся, это не шутки. В этом страшном, таинственном мире все серьезно — и «сон», и «видение», и смерть... Отнесись к «сну» как к занимательному упражнению. Ты сможешь достичь самого невероятного! Во время такого «сна» охотящемуся за силой подвластно почти все.

Я попросил более подробных указаний.

— Никаких указаний, просто смотри на руки.

— Но у вас наверняка есть что еще сказать, — нстаивал я.

Он покачал головой и, скосив глаза, коротко взглянул на меня.

— Мы все разные. Ты просишь указаний, но ведь я могу рассказать только, как сам учился. А мы с тобой так несхожи — ты совсем другой.

— Быть может, ваш рассказ упростит для меня дело.

— Все и так просто — смотри на руки, и все.

— Он надолго углубился в раздумье, изредка кивая самому себе.

— Во сне посмотришь на что-нибудь, и оно сразу меняет очертания, расплывается, — заговорил он. — Главное в «построении сна» — не просто смотреть, а удерживать образ предмета. Как научишься видеть четко, «сон» станет реальностью, и исчезнет разница между поступком во сне и поступком наяву. Понимаешь?

— Понимаю, но принять это для себя не могу, — ответил я, — Множество людей страдает галлюцинациями, смешивает фантазию и реальность; в цивилизованном мире такие люди считаются душевнобольными, и что же мне — уподобиться сумасшедшему?

Дон Хуан, изображая отчаяние, приложил ладони к щекам и комично вздохнул.

— Оставь в покое цивилизованный мир. Бог с ним. Никто тебя не просит уподобляться сумасшедшему. Я говорил уже: воин, охотящийся за силой, должен быть совершенен — иначе с ней не справишься. Так неужели он будет смешивать разные вещи?.. Вот если отличить реальное от нереального — придется тебе самому — в чем ты мнишь себя таким знатоком, — ты, приятель, наверняка запутаешься и погибнешь.

Мне явно не удалось выразить свою мысль. А хотел я сказать одно: я не могу отстоять свою точку зрения, и мне от этого жутко...

— Я не собираюсь превращать тебя в сумасшедшего, — продолжал дон Хуан. — Сойти с ума ты можешь и без моей помощи. Направляющие нас силы привели тебя ко мне, и я попытался изменить твои глупые повадки и обучить тебя чистой и твердой охотничьей жизни. Затем силы снова направили тебя, и я понял, что ты должен обучиться безупречной жизни воина. Судя по всему, ты на это не годишься. Но можно ли сказать точно? Как и этот непостижимый мир, мы — существа загадочные и страшные; кто возьмется утверждать, на что ты способен, а на что — нет?

В голосе его явственно сквозила печальная нота. Я собрался было извиниться, но он снова заговорил:

— Смотреть можно на что угодно, необязательно на руки. Выбери что-нибудь заранее, а во сне найди выбранное. Про руки я сказал, потому что вот они, их и искать нечего. Как только они начнут расплываться, отведи взгляд, а потом — снова на руки. Обучаются этому приему очень долго.

Я увлекся записями и не заметил, как наступил вечер: солнце уже исчезло за горизонтом, небо затянулось облаками, сумерки сгущались... Дон Хуан поднялся и несколько раз искоса взглянул на юг.

— Пойдем, — позвал он. — Будем идти на юг, пока нам не покажется дух источника.

Мы шли около получаса. Окрестности резко изменились, земля лежала пустая, голая, кустарник был выжжен. Впереди показался высокий холм с круглой лысой макушкой. Мы подошли. Я думал, дон Хуан поднимется по пологому склону, но он остановился и напряженно застыл, вытянулся, как струна. Потом вздрогнул, расслабил мускулы, но остался стоять по-прежнему прямо и неколебимо.

В эту минуту мне в грудь ударил сильный порыв ветра. Дон Хуан развернулся по ветру, на запад — но будто не сам, не по собственному желанию, во всяком случае, не так, как это сделал бы я. Точно какая-то внешняя сила подхватила его и «расположила» по-новому.

В изумлении я не сводил с него глаз. Он глянул на меня искоса; лицо его выражало решимость и устремленность, он весь как-то подобрался, напрягся. В жизни со мной случалось всякое, но такой необычайной сосредоточенности от меня не требовалось еще никогда.

Вдруг он снова вздрогнул всем телом, словно его окатили холодной водой. Чуть погодя дернулся еще раз и зашагал дальше, как ни в чем не бывало. Я — следом. Мы огибали лысый холм с востока. Дойдя примерно до середины, дон Хуан остановился и повернулся лицом к западу. Отсюда было видно, что верхушка холма не такая круглая и гладкая, как казалось издали. У самой вершины зиял вход в пещерку или, может быть, это была сквозная дыра. Дон Хуан не сводил с пещерки глаз, и я тоже стал вглядываться. Опять сильно дунул ветер, и по спине у меня пробежал холодок. Дон Хуан повернулся к югу и стал осматриваться. 

— Вот он! — и показал рукой. 

Я вгляделся. На земле, шагах в десяти от нас, лежал какой-то коричневый ком. Я смотрел во все глаза. Ком словно бы шевельнулся. Похоже, свернувшаяся клубком собака...

— Что это? — шепотом спросил я.

— Не знаю,— прошептал он в ответ.— А как ты думаешь?

— Может, собака?

— Таких больших собак не бывает,— спокойно ответил он.

Я хотел было подойти поближе, но дон Хуан остановил меня. Я снова вгляделся. Это явно был какой-то зверь, он или спал, или был мертв. Я различил голову — уши стоят торчком, как у волка. Но и для волка он был слишком велик.

— Теленок?

Дон Хуан сказал, что теленок в такой плотный клубок не свернется, а кроме того, у этого чудища уши торчком.

Зверь опять дернулся, и тут я догадался, что это он так дышит — судорожно, урывками... Ясно!

— Умирает... — шепнул я.

— Верно. Но кто это?

Точнее никак было не разглядеть. Дон Хуан, а следом и я шагнули ближе. Уже совсем стемнело, и чудище почти терялось во мраке.

— Берегись, — тихо сказал дон Хуан. — Если издыхает — может собрать последние силы и броситься...

Неизвестный зверь агонизировал: дышал неровно, то и дело весь сотрясался, но так и лежал, свернувшись клубком. Вдруг по туловищу его пробежала сильнейшая судорога, его как бы приподняло с земли. Жути взревев, он вытянул лапы с отвратительными длинными когтями. Перевалился иа бок, затем на спину. И снова ужасающий рык...

— Спасайся! Беги! — крикнул дон Хуан.

Я вмиг взлетел на вершину холма. Обернувшись, увидел, что дон Хуан стоит на прежнем месте и машет рукой: спускайся! Я сбежал вниз.

— Ну что? — запыхавшись, вымолвил я.

— Кажется, издох.

Мы осторожно двинулись вперед. Зверь, раскинувшись, лежал на спине. Я подошел совсем близко и чуть не вскрикнул от страха: он был еще жив, хоть и при последнем издыхании, — дрожал, сучил лапами.

Я шел первым. Новая судорога сотрясла тело зверя, я разглядел его морду — и в ужасе обернулся к дону Хуану. Тело у чудища было как у млекопитающего, но при этом — птичий клюв...

В полном смятении я снова уставился на зверя. Невероятно! Я хотел попросить объяснений у дона Хуана, но лишь невнятно замычал — даже сказать ничего не мог, так был поражен. Дон Хуан смотрел на меня в упор. Я взглянул на него, затем на чудище и вдруг понял, что это за зверь... Подошел и поднял его с земли. Это была толстая обгоревшая ветка; видимо, ветром нанесло на нее всякий хлам, и она приняла округлую форму. На фоне зеленых кустов опаленный клубок показался коричневым.

Я посмеялся над собственной глупостью и стал возбужденно объяснять дону Хуану, что порывы ветра оживили ветку.

Я думал, он будет доволен, что я разгадал загадку, но он молча отвернулся и полез на холм. Я последовал за ним. Он нырнул в углубление у вершины — это была не сквозная дыра, а низкая пещерка, подобрал несколько веток и вымел ими сор.

— Нужно избавиться от клещей, — объяснил он и сделал знак садиться и устраиваться поудобнее: здесь мы проведем всю ночь.

Я снова заговорил о звере-ветке, но он оборвал:

— Никакой доблести в твоей отгадке нет. Наоборот, ты упустил прекрасную, мощную силу, вдохнувшую жизнь в сухой прут.

Он сказал, что нужно было расслабиться и покориться этой силе, тогда бы мир, окружающий нас, исчез. Однако дон Хуан не сердился на меня и не был разочарован. Он несколько раз повторил, что это только начало, и обращаться с силой сразу не научишься. Он похлопал меня по плечу и, улыбнувшись, напомнил, что еще утром я не сомневался, что всегда отличу реальное от нереального.

Я устыдился и попросил прощения за свою самоуверенность.

— Дело не в этом, — сказал он. — Ветка и в самом деле ожила, превратилась в зверя, потому что ее коснулась сила. Секрет был в том, чтобы, как во время «сна», удержать созданный силой образ. Понимаешь?

Я хотел задать вопрос, но дон Хуан велел молчать и всю нынешнюю ночь не произносить ни звука, но и не спать; говорить будет только он.

Он сказал, что дух знает его голос и, возможно, утихомирится и уйдет. Открывающийся силе подвергается серьезной опасности. Сила разрушительна, может легко убить, и обращаться с ней следует чрезвычайно осмотрительно. Открываться ей нужно часто, но с большой осторожностью.

Объявляют о своем присутствии так: нарочно громко переговариваются, шумят, а затем надолго погружаются в мертвое молчание. Управляемые подъем и покой — приметы воина. Сегодня мне нужно было удержать образ чудища подольше и, полностью управляя собой, не давая воли эмоциям, попытаться «остановить мир». Когда, спасая свою драгоценную жизнь, я взбежал на холм, мое состояние было идеальным: в нем смешались страх, сила и смерть. Еще раз создать такое подходящее для «остановки мира» состояние будет очень трудно, закончил он.

— А что это такое — «остановка мира»? — шепнул я ему на ухо.

Он свирепо глянул на меня и сказал, что это прием, применяемый охотниками за силой; прием, посредством которого разрушается реальный мир.


11. НАСТРОЕНИЕ ВОИНА


31 августа 1961 года, в пятницу, я подъехал к дому дона Хуана и даже не успел поздороваться — дон Хуан просунул голову в окно машины и, улыбаясь, сказал:

— Едем в «место силы»; это довольно далеко, а уже полдень.

Он уселся рядом со мной на переднее сиденье, и, по его указанию, мы поехали в южном направлении. Миль через семьдесят свернули на бегущую к востоку грунтовую дорогу и достигли, наконец, подножия гор. Машину оставили в овражке, неглубоком, но все же скрывающем ее от посторонних глаз, а сами, через пустынную равнину, направились к горам.

Когда стемнело, дон Хуан выбрал место для ночлега. Разговоров в тот вечер мы не вели.

Наутро мы наскоро перекусили и вновь пошли на восток. Окрестности изменились: скудная пустынная растительность уступила место характерному для гор густому, ярко-зеленому кустарнику, стали появляться деревья.

К полудню мы забрались на огромную, почти отвесную, точно стена, скалу. На вершине дон Хуан уселся и велел мне сесть рядом.

— Это и есть место силы, — сказал он, помолчав. — Место захоронения воинов.

В эту минуту прямо над нами пролетела, каркая, ворона, Дон Хуан внимательно проследил ее полет.

Я огляделся, пытаясь сообразить, где же тут могут быть похоронены воины. Дон Хуан тронул меня за плечо и улыбнулся:

— Да не на скале, дурачок. Вон там, внизу — И показал на площадку под нами, у восточного склона. По словам дона Хуана, она была совершенно круглой, обнесенной как бы естественной изгородью из булыжников. Росший по краям густой кустарник заcлонял булыжники и скрадывал правильную форму площадки, Она была довольно просторна, ярдов сто в диаметре.

Дон Хуан сказал, что там, где с древности живут индейцы, много таких мест. Это не обиталище духов, а скорее место просветления, тут можно получить знание, найти ответ на любой вопрос.

— Достаточно просто прийти сюда, провести ночь на этой скале — и встанешь обновленным.

— Значит, мы тоже тут заночуем?

— Думал, что заночуем, однако ворона только что отсоветовала.

Я хотел было расспросить о вороне, но дон Хуан оборвал:

— Посмотри лучше внимательней на это место, запомни его хорошенько. Когда-нибудь ворона приведет тебя к такой же круглой площадке. Чем правильней форма круга, тем больше заключенная в нем сила.

— Останки воинов все еще покоятся здесь?

Дон Хуан удивленно уставился на меня, потом широко улыбнулся:

— Да ведь это не кладбище, тут никто не зарыт. «Захоронение» для воина значит совсем другое. Воины приходили сюда и сами хоронили себя — на ночь, на несколько дней... Так что тут нет никаких останков. На кладбище я бы тебя и не повел — там нет силы. Правда, в останках воина она есть, но воинов не хоронят на кладбищах. Еще больше силы — в останках знающего, но где покоится тело знающего, и вовсе тайна.

— Дон Хуан, а кто такой знающий?

— Знающим может стать любой воин. Я тебе говорил, воин — это безупречный охотник за силой, и он, если будет в своей охоте удачлив, может стать знающим.

— И все-таки я не понял...

Он жестом велел мне замолчать, и стал спускаться по восточному склону скалы. По крутому отвесу вилась, упираясь прямо в круглую площадку, узенькая тропка. Мы не без труда спустились по ней, и дон Хуан сразу же вывел меня через густой кустарник на середину круга. Подобрал несколько длинных высохших ветвей и очистил ими от сора небольшой пятачок, тоже круглый.

— Я думал захоронить тебя тут на всю ночь, — сказал он. — Но теперь вижу, что пока не время, у тебя еще нет силы. Поэтому захороню совсем ненадолго.

Я с тревогой спросил, как именно это делается. Он весело, совсем по-детски рассмеялся и принялся подбирать с земли сухие ветки. Помогать не позволил, велел сидеть и ждать.

Сложив ветки внутри очищенного пятачка, велел лечь головой к востоку, подложив вместо подушки куртку, и стал сооружать вокруг меня нечто вроде клетки. Воткнул в мягкую землю ветки высотой примерно в локоть; на ветки, оканчивающиеся развилками, поместил перекладины. Вышел как бы каркас гроба. Поверх длинных веток он набросал мелкие, с листочками. Теперь все мое тело было скрыто, одна голова торчала наружу. Затем дон Хуан толстой палкой разрыл рядом землю и слегка присыпал крышку «гроба». Внутри было вполне просторно, я легко мог бы вылезти. Дон Хуан сказал, что обычно воин сам сооружает клетку, потом залезает в нее и заделывает изнутри.

— Не приходят ли на запах звери? — спросил я.

— Ты спрашиваешь об этом, потому что у тебя нет силы. А воин зверей не боится. Он неуклонно стремится к выбранной цели, и защищен от всех напастей. Ему не страшна ни змея, ни горный лев.

— Какова же цель захоронения?

— Просветление. Обретение силы.

Мне вдруг стало спокойно и радостно. Казалось, весь мир вокруг затих. Но обволакивающая густая тишина все-таки пугала, и я собрался уже продолжить беседу, но дон Хуан велел молчать. Скоро покой по-настоящему, глубоко проник мне в душу. Я задумался о своей жизни, и от этих размышлений, как всегда, стало грустно, горько. Я сказал, что недостоин предназначенного для воинов места; их мир выверен и справедлив, я же слаб, дух мой искривлен жизнью, какую я вел раньше.

Дон Хуан засмеялся и пригрозил засыпать мне и голову землей, если не замолчу. Он сказал, что я — человек, и достоин всего, что может выпасть человеку: радости, страдания, тоски, борьбы... Что именно делаешь, ведомый своим жребием, неважно; главное — делать это, как надлежит воину.

Почти шепотом он добавил, что если мой дух действительно искривлен, его надо просто-напросто вы прямить — сделать чистым и совершенным. Что может быть важнее? Оставить же дух, как он есть, означало бы стремиться к смерти, а это пустое, ведь она и так нас настигнет...

После долгого молчания он веско добавил:

— Быть воином и стремиться к совершенству духа — единственная стоящая задача в жизни.

Его слова подействовали, точно катализатор. Я вдруг ощутил, каким тяжким грузом висят на мне стесняя дух, прошлые поступки. И понял: нет никакой надежды. Я с горечью сказал, что не смею даже думать о совершенстве, настолько погряз в повседневности, безнадежно очерствел. Лишь изредка, в приступе одиночества, нахлынет тоска, разыграется жалость к самому себе...

Дон Хуан молча ухватил меня подмышки и выволок из «гроба». Я сел, он тоже сел рядом. Повисло неловкое молчание. Он как будто давал мне время собраться с мыслями. Я вытащил тетрадь и стал нервно строчить.

— Тебе кажется, ты — лист, и ветер крутит тебя, как хочет, верно? — спросил, наконец, дон Хуан.

И попал в точку. Как он умеет поставить себя на место другого... Дон Хуан сказал, что мое настроение напоминает ему одну песенку. И запел тихим, красивым голосом. Я заслушался:

   Я рожден на небе, но до небес достаю лишь взглядом,
   Здесь, внизу, мне и жизнь не в жизнь — обернулась адом;
   Трепещу, как лист, обдуваемый буйным ветром.
   То смеюсь, то плачу, зову кого-то в тоске,
   Но что слезы? Так — следы на песке.
   Ни на мысль, ни на зов не дождаться, видно, ответа...

Мы долго молчали. Он заговорил первым:

— С самого твоего детства люди совершали в отношении тебя разные поступки.

— Верно, — согласился я.

— Причем часто — против твоей воли.

— Тоже верно.

— Поэтому теперь ты беспомощен, бьешься, точно лист на ветру...

— Вы правы, дон Хуан, во всем правы...

Я добавил, что в моей жизни обстоятельства складывались не очень удачно. Дон Хуан слушал внимательно, но было не понять: соглашается со мной или просто из вежливости не перебивает. И вдруг я заметил, что губы у него подрагивают — вот-вот улыбнется,

— Тебя хлебом не корми, дай поплакаться; но с этим придется покончить — не вяжется с жизнью воина — тихо проговорил он.

Потом снова спел ту же песенку, но совсем с другим выражением — получилось жалостливо и смешно. Он сказал, что в первый раз она мне понравилась потому, что я вижу во всем только темную сторону, вечно жалуюсь на судьбу. Я не стал спорить. Он прав. Хотя мне все же казалось, что у меня есть настоящие причины тосковать.

— Самая сложная вещь на свете — вжиться в настроение воина, — сказал дон Хуан. — Это значит: не клясть судьбу и не искать причин, объясняющих твою тоску и горечь; не чувствовать себя безвольным объектом чьих-то действий. На воина не влияют чужие поступки... Вот ты разговариваешь сейчас со мной только потому, что сам этого захотел. Отвечай ты за принятые решения, неси за них ответственность, тебе бы и в голову не пришло, что тобой распоряжаются, как ветер листом.

Он встал и принялся разбирать клетку. Утоптал землю в ту ямку, откуда нарыл, забросил прутья в кустарник, накидал на выметенный пятачок всякого сора — не догадаешься, что тут кто-то был.

Я подивился его сноровке. Он, однако, ответил, что, как ни старайся, настоящий охотник все равно поймет, что тут были люди: человеческий след не скроешь.

Он сел скрестив ноги и велел мне устраиваться поудобнее рядом, лицом к пятачку, где стоял раньше «гроб», — и сидеть так, пока не рассеется тоска.

— Воин хоронит себя, потому что ищет силу, а жалеть себя ему ни к чему, — сказал дон Хуан.

Я попробовал было объясниться, но он нетерпеливо мотнул головой:

— Я вытащил тебя из клетки, потому что у тебя было неправильное состояние духа, ты совсем размяк, и сила могла причинить тебе вред... Жалость к самому себе не сочетается с силой. Нужное состояние, состояние воина, заключается в том, что ты должен одновременно и управлять собой, и отдаваться порыву.

— Но это невозможно!

— Возможно. Хотя и трудно. — Он, казалось, сомневался, продолжать ли; уже как будто решился, но все-таки передумал и улыбнулся: — Сейчас рассказывав о настроении воина подробнее нет смысла, ты еще слишком слаб — никак не справишься со своей тоской.

Мы молчали, наверное, целый час. Потом он спроил, каковы мои успехи в технике «сна». Я уже долго работал над этой техникой и научился в определенной степени управлять сном. Дон Хуан верно говорил: эти упражнения нужно рассматривать как забаву; впервые в жизни я с нетерпением дожидался ночи.

Я довольно легко выучился смотреть по команде на руки и удерживать их образ. Это и другие видения длились долго, и в конце концов я терял контроль над ситуацией, и начиналось обычное, непредсказуемое сновидение. Тогда уже я не мог скомандовать себе посмотреть на руки или на что-нибудь еще; но иногда это случалось само по себе, я вспоминал, что надо взглянуть на руки, а потом на окружающее. Бывали ночи, когда я этого не помнил.

Я подробно рассказал обо всем дону Хуану. Он, кажется, остался доволен и спросил, что именно я обычно вижу во сне. Я принялся красочно пересказывать кошмар, привидевшийся прошлой ночью.

— Не фантазируй, — сухо сказал он.

Я сказал, что не фантазирую: сны у меня теперь необыкновенные, захватывающие, я их помню в мельчайших подробностях, даже стал по утрам записывать.

— Никому твои подробности не нужны, — ответил дон Хуан. — Что сны яркие, захватывающие, это еще ничего не значит. Если человек начал «выстраивать сон», обыкновенные сновидения становятся очень яркими, и это — помеха. Твой же случай — худший из всех. Ты просто сумасшедший: записываешь сны!..

— Все же, мне кажется, я поступаю правильно. Записи как-то все проясняют...

— Выбрось это из головы! — властно сказал дон Хуан, — Ничего они не проясняют, а только отвлекают от главной цели «сна» — контроля над собой и обретения силы. — Он лег, прикрыл лицо шляпой и продолжил: — Напоминаю, что нужно делать. Сначала сосредоточиваешься на руках. Затем бросаешь короткий взгляд на какой-нибудь предмет. Смотри непременно мельком — тогда образ останется четким. Затем снова переводишь взгляд на руки. В этот момент возобновляется необходимая для «сна» сила, поэтому начинающему не стоит брать слишком много предметов, достаточно, скажем, четырех. Постепенно поле зрения расширится, ты сможешь захватить все, что захочешь. Но как только образ предмета поплыл, как только чувствуешь, что контроль ослабевает, — сразу переводи взгляд на руки. Когда научишься смотреть как угодно долго, ты попробуешь другую технику. Я сейчас о ней расскажу, но сразу ее не применяй, ты еще не готов.

Он надолго умолк, потом сел и взглянул на меня:

— На первом этапе «построения сна» учатся смотреть на руки, а на втором — путешествовать, перемещаться в пространстве. Сначала нужно решить, куда тебе хочется отправиться, выбрать место, лучше знакомое, — школу, парк, где ты часто гулял, дом приятеля. Научиться этой технике очень трудно. Тут две главные задачи: во-первых, заставить себя перенестись в выбранное место, и, во-вторых, оказаться там в задуманное время.

Я покорно записывал, но мне казалось, что я схожу с ума. И этим идиотским указаниям вроде бы предстоит следовать!.. Мной овладело какое-то горькое, неуютное чувство.

— Зачем вы все это делаете, дон Хуан? — вырвалось у меня.

Он удивленно взглянул на меня.

— Ты меня об этом уже сто раз спрашивал. Ничего я не делаю. Просто ты открываешься силе; ты охотишься за ней, а я лишь чуть-чуть помогаю.

Склонив голову набок, он внимательно посмотрел на меня. Потом взял одной рукой меня за подбородок, другую положил на затылок и несколько раз качнул мне голову взад и вперед. Одеревеневшие шейные мускулы сразу расслабились.

Дон Хуан изучающе посмотрел на небо.

— Нам пора, — сказал он и поднялся.

Мы шли на восток, пока в лощине меж двумя высокими холмами не наткнулись на рощицу низкорослых деревьев. Близился вечер. Дон Хуан сказал, что, пожалуй, здесь мы остановимся на ночлег, где-то неподалеку — вода.

Напрягшись, он стал по-звериному принюхиваться: коротко вдыхал и выдыхал, мускулы его живота часто сокращались. Он и мне приказал дышать так же. Я неохотно повиновался. Через пять минут у меня закружилась голова, но вместе с тем появилась какая-то особая чуткость и я уловил запах речной ивы. Откуда шел запах, я не мог определить.

Дон Хуан приказал немного отдохнуть и вернуться к быстрому дыханию. На этот раз я выдержал дольше и в конце концов различил, что ивовый запах доносится справа. Мы пошли в этом направлении и обнаружили, за добрую четверть мили, заболоченное, с затхлой водой озерцо. Обойдя его кругом, нашли небольшую, чуть возвышающуюся площадку, с трех сторон окруженную стеной зарослей.

— Здесь полно горных львов и других диких кошек, — небрежно, будто о чем-то совсем незначительном, сказал дон Хуан.

Я тут же подошел к нему поближе. Он рассмеялся.

— Вообще-то я этих мест всегда избегаю. Но ворона указала сюда, значит, нам тут что-то припасено...

— То есть, нам специально указано это озерцо?

— Конечно. Иначе бы я сюда не пришел.

Мне вдруг стало страшно. Но дон Хуан велел успокоиться и внимательно слушать.

— Прийти сюда можно только с одной целью — охотиться на львов. Этому я и буду тебя учить. Приманкой для льва служат водяные крысы, которые живут в таких озерцах. Крысиная же ловушка устраивается необычно: вдоль ее стенок идет ряд шипов — прочных заостренных щепок, вбитых в раму; крысе они вреда не причинят, но стоит льву надавить лапой на клетку, стенки складываются, и шипы вонзаются в лапу.

Я не очень четко все это представлял, и дон Хуан прутиком начертил на земле: боковые опоры крепятся к раме как шарниры, и при ударе сверху стенки заваливаются.

Такая ловушка ставится обычно под деревом, а к дереву подвешивается большая плоская корзина с камнями, соединенная с клеткой. Лев взвивается от боли, резко дергает клетку, и сверху на него обрушиваются камни...

— Будешь когда-нибудь охотиться на горного льва — пригодится. Этот зверь обладает особой силой. Он очень умен, перехитрить его можно только с помощью запаха ивы, да если причинить ему внезапную боль.

И дон Хуан проворно смастерил ловушку. Ждать пришлось долго, но наконец в ловушку попались три толстых, похожих на белку грызуна.

Дон Хуан велел спуститься к ивняку, нарвать листьев и натереться ими. Сам он тоже натерся. Потом ловко сплел из камыша две грубые корзины, одной зачерпнул густой болотной каши и спрятался в зарослях.

Дон Хуан командовал, не выходя из укрытия: велел набрать во вторую корзину грязи из болотца и залезть на дерево рядом с ловушкой. Он сказал, что не хочет причинить вреда ни льву, ни крысам, и если лев появится, будет бросать в него комьями грязи. Я же должен быть настороже, и после того, как дон Хуан бросит грязью, метнуть в льва свою корзину. Сидеть нужно тихо, спрятавшись меж ветвей, и лучше не падать.

С дерева дона Хуана не было видно. Скоро стемнело, и я с трудом различал окрестности. Тем временем крысы в ловушке начали громко, отчужденно пищать. Вдруг я услышал близкую мягкую поступь, дыхание, затем приглушенный львиный рык — и крысы примолкли. Я различил, прямо под своим деревом, темный силуэт зверя. Вгляделся, пытаясь разобрать, точно ли это лев; тот подбирался к клетке. Вдруг что-то ударило его в бок, он испуганно отпрыгнул, и я метнул корзину, но промахнулся — она сочно плюхнулась оземь. Дон Хуан в ту же минуту пронзительно, жутко крикнул, — и лев, сделав огромный прыжок, исчез в зарослях.

Дон Хуан еще немного покричал и велел мне слезть с дерева, взять клетку с крысами и побыстрее бежать к нему, в укрытие. Через несколько секунд я уже стоял рядом с ним. Он принялся разбирать ловушку, чтобы выпустить зверьков, а мне приказал время от времени кричать, удерживать льва на расстоянии. Я попробовал, но дон-хуановского клича у меня не вышло, голос срывался. Я никак не мог успокоиться. Дон Хуан сказал, что нужно побороть собственное настроение и сделать то, что необходимо: ведь лев не ушел, лишь затаился поблизости. Внезапно я сообразил — рядом лев, настоящий лев! И пронзительно завопил.

Дон Хуан так и покатился со смеху.

Дав мне как следует покричать, он сказал, что теперь надо уходить: лев слишком умен и, оправившись от первого страха, вернется.

— Наверняка за нами пойдет. Как ни осторожничай, а ему по следу идти — все равно, что нам по Шоссе.

Я старался не отставать от дона Хуана. Он изредка замирал на мгновенье, прислушивался. И вдруг пустился бежать. Я тоже побежал, защищая руками глаза от веток.

Наконец мы добрались до скалы, на которой сидели утром. Дон Хуан сказал, что если успеем забраться — мы в безопасности. Он пошел первым, нащупывая тропинку. Было совершенно темно, но я почему-то ступал уверенно. До вершины было уже близко, и тут раздался львиный рев, похожий на коровье мычание, но гораздо гуще, мощнее.

— Быстро! — крикнул дон Хуан. — Наверх!

В полной темноте, на четвереньках я единым духом взлетел на вершину. Когда появился дон Хуан, я уже сидел, тяжело дыша. Он повалился рядом. На секунду мне показалось, что он упал от усталости, но я тут же услышал его громкий хохот.

Часа два мы просидели молча, а потом тронулись в обратный путь, к машине.


3 сентября 1961 г., воскресенье


Когда я проснулся, дона Хуана дома не было. Я поработал над записями, нарубил дров и наконец сел завтракать один. Тут он и пришел. Посмеялся над моей «шаблонной» привычкой есть по утрам, но от бутерброда не отказался.

Я сказал, что никак не могу разобраться во вчерашнем случае со львом. Уж очень все быстро произошло — будто нарочно подстроено. В жизни так не бывает. Я и испугаться толком не успел, времени было отпущено только на то, чтобы действовать, на размышления — ни секунды. Утром, когда я писал дневник, мне вдруг пришло в голову: может, льва вообще не было? Я еще хорошо помнил, как когда-то принял за зверя сухую ветку.

— Вчера ты видел самого настоящего горного льва, — твердо сказал дон Хуан,

Я объяснил, что подозрения мои вызваны еще и тем, как гладко все вышло — точно по нотам разыграно. Можно подумать, дон Хуан заранее отрепетировал со львом всю сцену...

Но дона Хуана этот укол ничуть не смутил; наоборот, он рассмеялся.

— Странный ты человек. Сам же видел льва, слышал, как он рычит. Он стоял прямо под твоим деревом, и не учуял тебя, не бросился только из-за запаха ивы, который перебивает все прочие...

Я сказал, что в принципе готов верить, но слишком уж все происшедшее вчера необыкновенно, слишком противоречит моему опыту. Утром, за дневником, у меня даже мелькнула мысль: не сам ли дон Хуан исполнил роль льва? Но я отбросил ее: я все-таки ясно видел силуэт крадущегося и прыгающего в заросли зверя.

— А что, собственно, тут необыкновенного? — спросил дон Хуан. — Чего ты разнервничался? Подумаешь, видел льва... В горах их сколько угодно. Ты, как всегда, не на том сосредоточиваешься. Вообще говоря, совершенно не важно, был ли это настоящий лев или сухая ветка. Важно, что ты при этом чувствовал.

— Но я же ни разу в жизни не видел живого льва! А тут он был в двух шагах. Страшно все-таки.

— Почему? — спросил он с видом искреннего любопытства. — Ты перевидал стольких зверей — и не боялся. А что такое лев? Большая кошка. Ты любишь кошек?

— Не люблю.

— Ладно, оставим это. Дело вовсе не во льве.

— А в чем же?

— Видишь ли, ворона указала мне то болотце, и там я «увидел», что тебе можно показать, как действуют в настроении воина. Все, что ты делал вчерашней ночью, было сделано в правильном состоянии. Ты управлял собой и в то же время был отрешен — вспомни, как спрыгнул с дерева, подхватил клетку и ринулся ко мне в заросли. Тогда ты не боялся. И потом, у самой вершины скалы, когда лев зарычал, — ты отлично бежал. Подведи тебя к этому месту днем — сам не поверишь, что сумел туда взобраться. Ты был и отрешен, и собран, не пал духом, не струсил — потому и одолел эту стену, да еще в полной темноте. Шаг в сторону — и разбился бы насмерть. Держать себя в руках и одновременно отдаваться порыву — именно это я и называю настроением воина.

Я возразил: меня просто-напросто подгонял страх, не было никакой собранности или отрешенности.

— Я знаю, — улыбнулся он, — Я просто хотел показать, как особое состояние расширило твои возможности. Воин сам создает себе такое настроение, а в тебе его породил страх. Теперь, когда оно тебе известно, создать его можно при помощи чего угодно.

Я не был согласен, но мысли никак не выстраивались, лишь закипало необъяснимое раздражение.

— Постоянно жить в таком настроении очень удобно, — продолжал дон Хуан. — Оно очищает, избавляет от всякой шелухи. Вспомни, как хорошо у тебя было на душе, когда ты достиг вершины скалы.

— Я помню и все понимаю. Но глупо применять это к повседневной, обычной жизни.

— Надо применять — и к каждому поступку! Иначе жизнь будет кривая, уродливая, бессильная. Посмотри хоть на себя. Тебя все расстраивает и обижает; ты только и умеешь, что плакать да жаловаться; ты ощущаешь себя беспомощным и безвольным — листком на ветру. В твоей жизни нет силы — как мерзко, должно быть, так жить!

Возьми теперь воина. Он — охотник. Он рассчитывает каждый поступок, то есть управляет собой. А рассчитав, действует — отрешенно, отдаваясь порыву. Воин сам себе господин: его не принудишь поступить против воли и совести. Его цель — выжить, и он идет к этой цели самым верным путем.

Мне понравилось то, что он сказал, хоть я по-прежнему считал, что все это — пустые мечтания. Жизнь далеко не так проста.

Он только засмеялся в ответ. Я настаивал: никакое настроение воина не поможет, если меня оскорбляют или как-то вредят мне — например, издевается начальник...

Он расхохотался, но признал, что пример к месту.

— Дело в том, — сказал он, — что воина нельзя оскорбить, и повредить ему нельзя. Для воина не может быть ничего оскорбительного в действиях других людей, потому что сам он действует в правильном состоянии духа. Ведь прошлой ночью не обиделся же ты на льва. Он гнался за нами, но ты не сердился, не говорил, что он не имеет права... Ты об этом не думал, ты действовал — нужно было убежать, выжить. Так что настроение воина вполне применимо к твоей жизни. К человеку в таком состоянии не липнет сор.

— Сравнивать льва и людей нельзя. Ведь про льва ничего неизвестно, а людская душа у меня как на ладони; то и обидно, что человек делает зло сознательно.

— Все это так, — терпеливо сказал дои Хуан. — Достичь настроения воина непросто, тут целый переворот. И лев, и водяная крыса, и человек — равные существа, но понять это может лишь тот, в ком живет великий воинский дух и сила.


12. БИТВА СИЛЫ


28 декабря 1961 г., четверг


Ранним утром мы тронулись в путь. Сначала ехали в южном направлении, потом повернули на восток, к горам. Дорога кончилась, мы остановились. Перекусили, не выходя из машины.

— Дальше идем пешком, — сказал дон Хуан,— Держись ко мне поближе. Окрестностей ты не знаешь, рисковать ни к чему. Ты будешь искать силу, и каждый шаг имеет значение. Следи за ветром — откуда бы он ни задул, прячься за меня, иди так, чтобы я все время тебя заслонял. Особенно будь внимателен вечером.

— А что мы будем делать в горах?

— Ты — охотиться за силой.

— Как именно?

— Этого нельзя сказать заранее. Охота за силой похожа на обыкновенную — действуешь по обстоятельствам. Поэтому и нужно всегда оставаться настороже. Ты уже знаешь, что в ветре заключена сила, и за ней можно охотиться. Но есть и другие, неизвестные тебе, центры силы. Вообще, сила — штука сложная. Не пощупаешь, не скажешь точно, что она такое. Она — чувство, которое испытываешь по отношению к миру, глубоко личное чувство, у каждого оно свое. Мой «благодетель», например, мог взглядом повредить человеку, даже убить. Однако не каждый его взгляд был смертоносен, а только тот, в котором была его личная сила.

— В каких же случаях она появлялась?

— Не знаю. Думаю, он и сам не знал. Такова особенность силы — и подчиняется тебе, и сама тобой распоряжается. Охотник ловит ее и как бы присваивает, и постепенно его личная сила растет. Воин, накопивший достаточно личной силы, становится «знающим».

— А как ее копят?

— На это тоже нет точного ответа, все зависит от душевных свойств самого воина. Мой «благодетель» был по натуре резок, суров — вихрь, сметающий все препятствия...

— Непонятно, как через душевное свойство можно копить силу...

— Этого не объяснишь, — сказал дон Хуан после долгого молчания. — Это узнается только из опыта.

Он взял бутыли с едой и питьем, укрепил их у себя на спине. Мне он протянул бечевку, на которой было нанизано восемь кусочков вяленого мяса и велел повесить на шею.

— Это пища силы, — пояснил он.

— Почему — силы?

— Потому что это мясо особого оленя. Питаясь таким мясом, можно жить несколько месяцев. Откусывай понемножку, жуй долго — пусть сила медленно проникает в тебя.

Около одиннадцати утра мы тронулись в путь. Дон Хуан еще раз повторил указания:

— Следи за ветром, не давай себя утомить. Прячься за меня, мне ветер плохого не сделает, мы — старые знакомцы. Ешь мясо силы.

Тропинка вела прямо в горы. Было пасмурно, собирался дождь. Над горами чернели низкие тучи, туман постепенно спускался в лощину.

Шли молча. Путь был долгий, и я несколько раз подкреплялся вяленым мясом. Я все время следил за ветром и, странное дело, стал его как бы угадывать. Перед тем как ему измениться, в горле у меня начинало что-то пощипывать, грудь мягко сдавливало.

Дон Хуан остановился на минуту, огляделся, будто прикидывая, куда идти, и повернул направо. Я заметил, что он тоже жует мясо. Было уже три часа, но усталости совсем не чувствовалось; игра с ветром полностью захватила меня.

Мы перебрались через глубокое ущелье и оказались на площадке, прилепившейся к крутому каменистому склону. В сущности, мы были уже очень высоко, почти на вершине огромной горы. На краю площадки высилась, точно башня над пропастью, остроконечная скала. Ловко вскарабкавшись примерно до середины, дон Хуан по едва заметным уступам двинулся как бы вокруг «башни». Я, вжимаясь в камень, то и дело теряя опору под ногой, полз за ним. Пот лил с меня градом.

Наконец мы обогнули «башню» и у самой вершины большой горы увидели аккуратную выемку — будто кто нарочно выдолбил в песчанике пещеру. Вход, причудливо обработанный ветром, представлял собой что-то вроде балкончика с двумя колоннами.

Дон Хуан объявил, что в этой пещере мы и заночуем, соседей не будет: для льва и других крупных хищников тесновато, для крыс — слишком открытое место, для насекомых — ветрено. В общем, никто там жить не может, значит — идеальная стоянка для человека, добавил он.

В две минуты, с ловкостью горной козы, он добрался до балкончика. Я только рот открыл от изумления и принялся осторожно сползать со скалы. К пещере я решил взбежать одним махом — и дотянул еле-еле, уже из последних сил. Я шутливо спросил дона Хуана, сколько же ему лет — скачет, как юноша...

— Дело не в годах, а в личной силе, — ответил он. — Накопивший ее может в любом возрасте творить чудеса. А тот, кто не умеет ее удержать, и в юности — старик.

Балкон был вытянут с востока на запад, пещера смотрела на юг. Я залюбовался видом: шел мелкий дождик, окрестности подернулись легкой дымкой...

Ветер брызгал дождем, и дон Хуан сказал, что нужно соорудить укрытие. Велел принести побольше камней, а сам стал собирать ветки.

Через час на восточном краю уступа выросла толстая, высотой по пояс и длиной в шаг, каменная стенка. Из веток дон Хуан сплел «крышу» и установил ее на трех оканчивающихся вилками подпорках, вплотную к стене. Получился как бы огромный треногий стол.

Дон Хуан влез под крышу, уселся и велел мне сесть рядом, справа. После долгого молчания он прошептал, что вести себя надо естественно. Я спросил, что именно делать. Он посоветовал поработать над записями — причем так, будто я сижу дома, за письменным столом и, кроме дневника, меня ничто в мире не заботит. А в нужный момент дон Хуан меня толкнет, и тогда я должен посмотреть туда, куда он укажет. Но что бы я ни увидел — ни слова. Говорить может только он сам — это безопасно, его знают здешние силы.

Я последовал его совету и принялся за дневник. Незаметно пролетел час. Внезапно дон Хуан тронул меня за руку и показал глазами на ползущий с гор туман.

— Пристально не смотри, смаргивай, — еле слышно прошептал он. — Как заметишь зеленое пятно, укажи глазами.

Я бросил взгляд на туманное облако. Оно медленно приближалось. Прошло полчаса; темнело, туман постепенно заволакивал окрестности. Вдруг справа я заметил зеленоватое свечение. Мне показалось сначала, что это проступает куст. Поглядел в упор — свечение исчезло. Скосил глаза — вернулось на место. Я показал пятно дону Хуану, и тот искоса глянул.

— Смотри внимательней, — прошептал он. — Не мигай — сейчас «увидишь».

Я хотел спросить, что увижу, но он метнул на меня выразительный взгляд — молчание!

Я стал смотреть. Там, где реял зеленый отблеск, теперь повис плотный клок тумана. Глаза устали, я прищурился — и увидел, как клок сливается с толщей тумана, как из непроницаемого облака вытягивается, вытягивается, и вот — упирается в вершину горы надо мной узкий морочный луч, застывает длинным, сказочным мостом... Ветер срывал с горы клочья тумана, и они неслись над мостом, не нарушая его, будто он — твердь... Я даже уловил разницу между темной, внутренней его частью и более светлой, наружной.

В остолбенении я долго смотрел на мост. А потом — я ли поднялся к нему, он ли спустился — но луч лег прямо передо мной; он казался прочен, надежен, по нему, хотя и узкому, можно было пройти без перил...

Дон Хуан сильно дернул меня за руку, голова у меня резко откинулась, в глазах защипало. Я машинально закрыл их, стал тереть. Дон Хуан встряхнул меня еще раз, и я смог разлепить веки. Он налил в горсть немного воды из бутыли и плеснул мне в лицо. Ледяные брызги неприятно кольнули. Тут только я заметил, что весь горю, как в лихорадке. Дон Хуан поспешно дал мне попить, смочил мне шею и уши.

Раздался очень громкий и долгий крик какой-то диковинной птицы. Мгновенье дон Хуан настороженно вслушивался, потом ударил ногой в сложенную им самим стенку, она развалилась, «крыша» рухнула. Он забросил прутяную плетенку в кусты, раскидал камни и шепнул:

— Выпей еще воды, а по дороге все время жуй мясо. Мы уходим, здесь нельзя оставаться. Это не птица кричала.

Мы покинули пещерку и пошли по склону на восток. Скоро совсем стемнело, будто прямо перед нашими глазами опустили тяжелый черный занавес. Вот он каков, ночной туман... Как дон Хуан разбирает дорогу? Я вцепился ему в руку и шел совершенно вслепую.

Казалось, я иду по самому краю пропасти, каждый шаг давался с трудом, колени дрожали. Умом я доверял своему вожатому, но все мое существо противилось, и дону Хуану приходилось тянуть меня чуть ли не силком. Сам он, должно быть, ориентировался прекрасно.

Вскоре он остановился и заставил меня сесть. Выпустить его руку я не решился. Я был почти уверен, что сижу у самой верхушки скалы, и если чуть подамся вправо, полечу в пропасть. Под нами явно был довольно крутой склон. И я стал наклоняться влево, жаться к дону Хуану.

Внезапно он отодвинулся, я свалился на бок. И сразу почувствовал, что лежу на плоской поверхности: провел рукой по земле — сухие листья, ветки.

Вдруг молния осветила окрестности, раздался оглушительный удар грома. Я увидел дона Хуана, какие-то высокие деревья, а чуть в стороне — пещеру, в которую мне тотчас и велено было спрятаться. Я вполз туда на четвереньках, сел, привалился Спиной к камню. Дон Хуан шепнул в самое ухо, что надо молчать.

Три раза подряд сверкнула молния, и я успел разглядеть, что он сидит, скрестив ноги, рядом; сама пещерка небольшая, кроме нас поместился бы, пожалуй, еще только один человек; свод низкий — хорошо, что я ползал на четвереньках, иначе разбил бы лоб. Взглянул на деревья — они лишь неясно чернели в густом тумане.

Дон Хуан шепнул, что молния и туман друг с другом в сговоре, надо быть настороже — я участвую в битве силы. В эту минуту небо прорезало огнем, туман, как фильтр, пропустил через себя свет, и все вокруг озарилось. Мне предстала совершенно фантастическая картина: сосновый бор, деревья-великаны, укутанные молочным тяжелым, редеющим книзу туманом; в такую высь уходили эти сосны, что их легко можно было принять за мамонтовые деревья, но я твердо знал, что такие здесь не растут.

Молнии замигали и зареяли повсюду, но мне это даже нравилось: стало совсем светло, я разглядел полянку в бору, куда вела узкая, твердо утоптанная тропинка. Зловещий черный занавес как будто бы приподнялся, все мои страхи улетучились. Темнота, в затишьях между молниями сразу обнимавшая окрестности, больше не пугала меня.

Дон Хуан прошептал, что на молнии я, пожалуй, уже насмотрелся, теперь надо послушать гром. Только тут я с изумлением обнаружил, что не обращал никакого внимания на гром, хотя грохотало беспрерывно. Дон Хуан посоветовал каждый раз смотреть в том направлении, откуда, по моему мнению, несется удар.

Гроза немного успокоилась, лишь изредка вспыхивало, раздавался трескучий взрыв. Мне казалось, что гремит где-то справа. Туман понемногу поднимался, и я, уже привыкнув к темноте, яснее различал деревья. И вдруг в одном каком-то месте туман совсем рассеялся, показалось небо.

Гроза явно отступала. В уже слабеющих вспышках я увидел вдалеке, справа, гору; покрывавшие ее макушку деревья резко чернели на фоне всполохов небесного огня, а над ними клубились пухлые облака,

Вокруг все очистилось от тумана. Крепкий ветер зашуршал в кронах. Теперь я и без света молний мог оглядеться. Вдали, по правую руку, высилась горная цепь, слева стоял бор. Между ними расстилалась темная долина, на другой конец которой и переместилась гроза.

Полил дождь. Я вжался спиной в каменный склон, надвинул на глаза шляпу. Я сидел съежившись, подтянув колени к груди, брызгало только на башмаки.

Дождь был долгим и теплым. Под него я и заснул.

Разбудил меня щебет птиц. Дона Хуана рядом не было. В другое время я непременно стал бы гадать, не бросил ли он меня одного, но то, что я увидел вокруг, слишком поразило меня.

Я поднялся. Ноги у меня были мокрые, с полей шляпы струйкой сбегала вода. Сидел я вовсе не в пещерке, а просто под большим кустом. Передо мной простиралась пустая равнина с двумя низкими, поросшими кустарником холмами; ни сосен по левую руку, ни долины по правую. На месте лесной тропки тоже кудрявился куст.

Я не верил своим глазам. Две версии реальности вопиюще не совпадали, и я принялся судорожно искать объяснения. Может быть, дон Хуан перенес меня, не разбудив, в другое место? Ведь спал я крепко... Я обернулся к кусту, под которым проснулся. Земля сухая, и рядом сухой островок — тут, по-видимому, сидел дон Хуан. Я негромко окликнул его и, не получив ответа и по-настоящему испугавшись, завопил что есть мочи:

— Дон Хуан!!

Он тотчас вышел из зарослей. По его лукавой улыбке я понял, что спрятался он нарочно. Я тоже заулыбался.

Я решил не скрывать своего недоумения и сразу выложил все, что меня тревожило, подробно рассказал о ночной галлюцинации. Дон Хуан выслушал не перебивая. Несколько раз прыскал, но тут же снова принимал серьезный вид. Когда я закончил рассказ, он покачал головой, будто и для него случившееся ночью — загадка, и сказал:

— Что-то ты неважно выглядишь. Может, тебе надо отойти на минутку, в кусты?

А отсмеявшись, добавил, что хорошо бы мне раздеться и просушить одежду.

Солнце уже палило вовсю, облаков почти не было, дул бодрящий ветерок. Дон Хуан сказал, что пойдет собирать растения, а я пока должен привести себя в порядок, поесть, успокоиться. И тогда уже позвать его.

Одежда на мне действительно была влажная. Я уселся на припеке, вытащил дневник и принялся писать, это всегда отвлекало, то и дело кидая в рот кусочек мяса. Часа через два все страхи окончательно рассеялись, и я окликнул дона Хуана. Он отозвался откуда-то с вершины холма: велел взять бутыли и подняться к нему. Откупорил их и, присев на плоский камень, стал есть. Мне протянул два больших куска мяса.

Я не знал, с чего начать разговор, хотелось спросить сразу о многом. Он, казалось, понял мое состояние и весело спросил:

— Ну, как мы себя чувствуем?

Но я не мог поддержать его шутливый тон, происшедшее слишком угнетало меня. Тогда дон Хуан сухо велел сесть рядом, на плоский камень, — это предмет силы, — и сказал, что мое состояние сразу переменится. Я повиновался.

Больше не улыбаясь, пристально глядя на меня, он продолжил: угрюмство оскорбляет силу, и с ним надо кончать — иначе сила обернется против нас обоих, и живыми нам отсюда не уйти.

— Как у тебя со «сном»? — помолчав, спросил он.

Я объяснил, что смотреть на руки вдруг стало очень трудно. Сначала — видимо, из-за новизны упражнения — было много легче, я всегда вспоминал во сне про руки. Но теперь часто забываю.

— Повязывай на ночь голову, — сказал он. — Есть такой хитрый прием. Но какая нужна повязка — я сказать не могу, это ты сам должен узнать. Ты должен увидеть ее во «сне». Повязка делается обязательно в соответствии с тем, как ты ее увидишь, понимаешь? Сверху, через макушку обычно перекинута тесемка — чтобы повязка сидела прочно. А может, тебе приснится плотная шапочка. «Сон» дается легче, если на голове повязка силы. То есть покрыть-то голову ты можешь и обыкновенной шляпой или капюшоном, как монах, но настоящему «сну» это не поможет, разве что кошмары вызовет.

Помолчав немного, он вновь принялся рассказывать о повязке: увидеть ее можно не только во время «сна», но и в состоянии бодрствования, когда об этом и не думаешь, — смотришь, например, на летящих птиц, на речку, на облака...

— Охотник за силой во все вглядывается, и каждая былинка доверяет ему свою тайну.

— Но ведь эту тайну надо суметь раскрыть... Есть, наверное, способ правильно истолковать то, что открылось.

— Способ один: следуй тому, чему я учу тебя с первого дня. Во всяком поступке должна быть сила — только так удержишь и приумножишь ее.

Он перестал буравить меня глазами, улыбнулся и смягчившимся голосом добавил!

— Ешь мясо, ешь...

Я принялся жевать эту «пищу силы», и вдруг подумал: не содержится ли в ней какое-нибудь психотропное вещество — это объяснило бы видение... Я вздохнул облегченно и спросил об этом дона Хуана.

Он засмеялся, но ничего не ответил. Я настаивал, убеждал его, умолял; пусть скажет правду; я ни капли не сержусь, просто хочу разобраться в том, что случилось этой ночью...

— Ты — сумасшедший, — проговорил он, удивленно покачивая головой. — Есть в тебе эта хитрость сумасшедшего: во всем-то тебе надо до конца разобраться... В мясе, если хочешь знать, «содержится» только сила, и никто эту силу туда не вкладывал, она возникла сама по себе. Это мясо оленя, который был мне подарен — как совсем недавно тебе был подарен кролик. В кролике тоже жила самородная сила. Я велел тебе поджарить его и съесть; ты же, по глупости, отказался.

К тому, что случилось, отнесись серьезно. Вчера ночью ты встретился с силой, вступил в грандиозную битву; туман, тьма, молния, гром — участники этой битвы. За такое воин бы дорого дал. Не зря говорят: дуракам — счастье...

— Но ведь на самом деле никакой битвы не было?

— А что вообще есть «на самом деле»? — невозмутимо спросил дон Хуан.

— То, что перед нами, — я широко повел рукой.

— Но вчера перед тобой точно так же были и лес, и мост.

— Куда же они, в таком случае, подевались?

— Никуда, они по-прежнему здесь. Будь у тебя достаточно силы, ты бы их снова увидел. Сейчас ты этого не можешь, потому что выбрал путь сомнений и придирок. И напрасно! Перед нами — не один мир, а целое множество. Все это очень серьезно: не удержи я тебя вчера за руку, ты ступил бы на мост даже против своей воли. А раньше я защищал тебя от ветра.

— А если о не защищали?

— У тебя еще мало силы, и ветер заморочил бы тебя, быть может, столкнул в пропасть... Вчерашний туман тоже действовал на тебя: ты бы или упал и разбился насмерть, или, если бы достало силы, перешел по мосту на другую сторону. Несомненно одно: не будь меня рядом, ты ступил бы на мост. Такова сила — и управляет тобой, и подчиняется... Втащила бы тебя на мост, а дальше обратилась бы в слугу, помогала идти. Но я не пустил тебя, потому что ты не умеешь управлять силой, а без этого мост бы рухнул.

— А вы сами видели этот мост, дон Хуан?

— Я «видел» одну только силу. А обернуться она может чем угодно. Для тебя — мостом. Почему именно мостом, неизвестно. Мы — загадочные существа...

— А когда-нибудь раньше вы видели мост из тумана?

— Никогда. Ведь я совсем не такой, как ты. И битвы силы у меня были другие.

— Какие, дон Хуан? Что вы видели?

— В первой битве — своих врагов. Вот у тебя нет врагов, а у меня были. Я тогда многих ненавидел. Я уж давно укротил в себе ненависть, а раньше — взращивал... Себе нельзя потакать, иначе погибнешь. Твоя битва силы прошла сдержанно, не поглотила тебя. Зато сейчас ты весь ушел в дурацкие мысли, сомнения! Не гонишь их, а наоборот, потакаешь им.

Туман вел себя безукоризненно, он явно тебе благоволит: этот поразительный мост всегда теперь будет являться тебе, и когда-нибудь ты по нему пройдешь. Советую пока избегать мест, где часты туманы; в свое время ты придешь в такое место нарочно. Сила — штука странная. Владеть и управлять ею может лишь тот, кто ее уже и так имеет. Однако любой может понемногу копить ее, и тогда он выстоит в битве силы.

— Что же это такое — битва силы?

— Для тебя она завязалась прошлой ночью. Ты видел как бы исток силы. Такие видения полны смысла, и когда-нибудь он тебе откроется.

— А вы не можете открыть его?

— Нет. Это видение принадлежит тебе одному, никто другой не может в него проникнуть. Прошлой ночью битва только началась. По-настоящему она разгорится, когда ты пройдешь по мосту. Что ждет тебя на той стороне? Об этом никто, кроме тебя, не узнает. Как и о том, куда ведет та лесная тропка... Но выстоять в битве, пройти по тропе и мосту может лишь имеющий личную силу.

— А если ее не хватит?

— Тогда воина тронет за плечо смерть, она всегда наготове. Бросаться в неведомое без силы нельзя. Найдешь только смерть...

Но я уже не слушал. Я снова стал гадать, не было ли в мясе галлюциногена. Эти размышления отвлекали, и я целиком погрузился в них.

— Не ломай голову, — сказал дон Хуан, будто читая мои мысли. — Мир — загадка. Он не исчерпывается тем, что сейчас у тебя перед глазами, он — бесконечен. А ты хочешь все понять... Ты воспринимаешь себя и меня в одном из миров — и зовешь его реальностью; она — то, что известно, понятно. А мир сил неведом тебе, вот ты и ищешь, как бы свести его к известному.

— Возразить мне нечего, но и согласиться я не могу...

Он засмеялся и тихонько погладил меня по голове.

— Ты все-таки ненормальный. Ну да ладно, не отчаивайся. Я знаю — воином быть трудно. Если б ты меня с самого начала слушался, выполнял все, что я говорю, у тебя уже сейчас хватило бы силы пройти по мосту. Ты бы «увидел», и даже — «остановил мир».

— Да зачем мне эта сила?

— Спрашивает об этом только тот, кто ее не имеет. Накопишь ее — она сама даст ответ.

— Хорошо, а вы, почему вы стали стремиться к силе?

— В этом я похож на тебя: я к ней совсем не стремился. Тоже не понимал, зачем она, не выполнял того, что мне говорили — во всяком случае, мне так казалось. И все же, несмотря на все мое упрямство, у меня накопилось достаточно личной силы, и мир рухнул, я «остановил» его.

— А зачем к этому стремиться?

— Все дело в том, что никто и не стремится — это само по себе получается. Только «остановив мир», понимаешь, зачем это нужно. Разрушить мир, осознать причину «остановки», а потом вновь собрать его и жить в нем — это искусство воина.

— Думаю, мне бы очень помогло, если б вы сказали, по какой же причине нужно разрушить мир.

Дон Хуан помолчал. Казалось, он обдумывает ответ.

— Нет, сказать не могу. У тебя слишком мало силы. Когда-нибудь ты, вопреки своей воле, будешь жить как воин, и, накопив достаточно собственной силы, сам все поймешь. Я показал тебе почти все, что нужно для начала, но я вижу — ты пока не готов, не можешь копить силу, и не тороплю тебя. Обрести необходимую стойкость, освоиться в мире силы трудно — иногда уходит целая жизнь...

Дон Хуан взглянул на небо, на горы. Солнце уже клонилось к западу, вершины быстро затягивались тучами. Я забыл завести часы, и теперь не знал, сколько времени. Я спросил дона Хуана. Он так расхохотался, что даже свалился с камня.

Поднявшись же, потянулся, зевнул и сказал:

— До вечера еще далеко. Подождем, пока в горах соберется туман. Ты встанешь на камень и поблагодаришь его. Пусть он спустится, окружит тебя. Если что, я помогу, не бойся.	'

Стоять одному в тумане показалось страшно. Но я тут же рассердился на себя: что за глупости!..

— Нельзя уйти просто так, — внушительно продолжал дон Хуан. — Воин обязательно скажет спасибо, если сила была к нему благосклонна.

Он лег на спину, прикрыл лицо шляпой, подложил руки под голову.

— А мне что делать? — спросил я.

— Пиши дневник! Но о тумане не забывай, спиной к горам не поворачивайся.

Я открыл дневник, но сосредоточиться не удавалось. Я встал, потоптался на месте. Дон Хуан приподнял с лица шляпу и раздраженно сказал:

— Сядь!.. Битва силы еще не окончена, учись сдерживать дух. Веди себя так, будто бы ничего особенного не происходит. Ничто не должно выдавать твоих чувств, если не хочешь остаться в горах навсегда, попасть в ловушку. — Он сел и энергично махнул рукой. — На человека, поддавшегося тревоге, места силы действуют изнуряюще. Человек необъяснимым и пагубным образом привязывается к такому месту, иногда на всю жизнь. А тебе эти горы не подходят, ты их не сам нашел. Поэтому не давай себе воли.

Уговоры подействовали. Я надолго погрузился в записи и, точно зачарованный, забыл обо всем.

Дон Хуан заснул, а очнулся, только когда туман, спускавшийся с гор, был уже близко. Встал, оглядел окрестности. Я тоже осмотрелся. Справа долину совсем заволокло туманом; слева было еще чисто, но ветер усердно дул с гор, постепенно окружая нас серой мглой.

Дон Хуан шепотом велел не закрывать глаза, не оборачиваться и спокойно ждать, пока туман окутает меня со всех сторон; тогда мы начнем спуск.

Сам отошел и спрятался за камни чуть позади.

Тишина стояла величественная, жутковатая. Изредка лицо поглаживал ветерок — казалось, туман что-то шепчет на ухо. Мглистые клочья скатывались со склона, неся с собой странный пряный запах. И вот я весь утонул в тумане... Он как будто давил на веки, хотелось закрыть глаза; в горле щекотало, тянуло откашляться — но я не решался. Задрав подбородок, я стал тереть горло — и заметил, что смотрю как бы сквозь туман, проникаю в его толщу, вижу чистое небо. Глаза слипались, ноги подламывались, я не мог больше бороться со сном. В эту минуту дон Хуан подскочил, схватил меня за руки, крепко встряхнул, и ясность сознания тотчас вернулась ко мне.

Дон Хуан шепнул, что сейчас мы побежим вниз по склону, я — первым, а он — вторым: не хочет, чтобы в него летели камни, которые непременно будут срываться у меня из-под ног. Это моя битва силы, и я должен, действуя собранно и отрешенно, вывести нас обоих.

— А не достигнешь настроения воина — никогда нам не выбраться, — громко заключил он.

Я медлил. Легко сказать — вывести, дороги-то я не знаю...

Но дон Хуан слегка подтолкнул меня в спину и крикнул:

— Беги, кролик, беги!


13. ПОСЛЕДНЯЯ ПЛЯСКА ВОИНА


28 января 1962 г., воскресенье


Дон Хуан вышел из дома на рассвете, а вернулся часам к десяти утра. Я поздоровался с ним, и он долго, с шутливой серьезностью жал мне руку.

— Сейчас поедем в одно необычное место — поищем там силу, — сказал он.

Он уложил в наши заплечные корзины по две тыквенных бутыли с едой и питьем, и мы пошли к машине.

Не торопясь проехали миль четыреста по Пан-Американскому шоссе в северном направлении, свернули на грунтовую дорогу, уходящую на запад. Несколько часов ехали в полном одиночестве. Грязь и разбивавшаяся о ветровое стекло мошкара постепенно образовали сплошной слой, и в опустившихся сумерках я почти не видел дороги.

Я сказал, что надо остановиться, очистить стекло. Но дон Хуан запретил: будем понемногу двигаться, на дорогу можно смотреть, высунувшись из окна. Пока не доберемся до места, никаких остановок.

Вскоре он велел повернуть вправо. Было уже совсем темно, даже фары не помогали — в их свете лишь густо крутилась пыль, — и я с замиранием сердца съехал с дороги. Земля за обочиной, к счастью, оказалась твердой. Наконец дон Хуан сказал, что дальше пойдем пешком; машину оставим тут, за огромным камнем, — никто ее не заметит.

Я вышел и в свете фар попытался осмотреться. Но дон Хуан быстро выключил фары и громко сказал, что время дорого, пора в путь.

Я запер машину и взял у дона Хуана свою корзину. Сделав несколько шагов в кромешной тьме, я споткнулся и чуть не упал. Дон Хуан приказал сесть на землю и подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Но дело было не в том, что я плохо различал окружающее: я давно уже чувствовал какую-то тревожную растерянность, и все старался сообразить, где мы, и вообще — что происходит.

— Куда мы идем? — спросил я.

— В одно необычное место, и идти туда надо в полной темноте.

— А что в нем такого?

— Там станет ясно, можешь ли ты охотиться за силой.

— Иными словами, предстоит экзамен? А если я его не выдержу, вы будете по-прежнему беседовать со мной?

— Какой тут экзамен... Будем ждать знака; если он не появится — значит, в охотники за силой ты не годишься, и больше тебе — никаких заданий, живи, как хочешь. А беседовать — что же, конечно, я тебе друг...

— Немножко-то силы у меня накопилось — чую, не будет знака... — в шутку сказал я.

— А я чую — будет знак. У меня силы все же побольше, чем у тебя.

Кажется, ему очень понравился собственный ответ. Он шлепнул себя по ляжкам и покатился со смеху.

Дон Хуан взвалил корзину мне на плечи и велел идти на шаг позади него, след в след.

— Мы идем за силой, поэтому будь внимателен; попадешь точно в след — примешь силу, которая от меня исходит, — веско добавил он.

Я посмотрел на часы: было одиннадцать вечера.

Дон Хуан велел мне встать, как солдату, по стойке смирно. Потом передвинул мою правую ногу вперед — я будто шагнул. Сам он, в той же позиции, встал передо мной и отчетливым шепотом повторил указания: я должен в точности повторять все его движения и больше ни о чем не думать, по сторонам не смотреть — только ему в ноги.

И неспешно зашагал. Земля была достаточно твердой; я без труда поспевал за ним, ступая след в след. Минут через пять я решился бросить быстрый взгляд в сторону — и тут же наскочил на остановившегося Дона Хуана.

Он засмеялся и сказал, что я ему всю ногу отдавил своими башмачищами, и если и вперед буду так же неловок, он к утру захромает.

— На первый раз прощаю, но больше по сторонам не глазей, соберись — иначе пойдешь босиком, — добавил он тихо и твердо.

— Я босиком не смогу! — хрипло прошептал я.

От смеха он согнулся пополам. А успокоившись, сказал, что от своего слова не отступится; путь к силе должен быть совершенен.

— Ты хоть и рос в деревне, а видно, и спать ложился в башмаках, — шутливо заключил он.

Я, и правда, никогда не ходил босиком, и такая перспектива меня пугала.

— Пустыня источает силу, — шепнул дон Хуан. — Бояться не нужно, да и некогда.

Мы снова, по-прежнему медленно, пошли вперед. Скоро земля сменилась рыхлым песком, потом под ногами снова стало твердо, и, казалось, мы пошли в горку. Наконец дон Хуан, заранее предупредив меня, остановился и сказал, что если мне надо отойти в сторонку, лучше это сделать сейчас, предстоит долгий переход. Я взглянул на часы: начало второго.

Минут через пятнадцать я встал дону Хуану в затылок, и мы тронулись. Переход действительно был длинный и крайне трудный. Дон Хуан двигался очень быстро, я еле успевал следить за его шагом и скоро совершенно выбился из сил: не чувствовал ног, шел будто по воздуху, влекомый какой-то силой. Я был сосредоточен на одном — попасть в след дона Хуана, и не заметил, как постепенно рассвело; я вдруг с удивлением обнаружил, что ступаю не наугад, ясно вижу следы.

В какой-то момент дон Хуан резко отпрыгнул в сторону, а меня по инерции протащило дальше. Ноги вдруг ослабли, задрожали, я рухнул. Тяжело дыша, весь в холодном поту, я глянул вверх: дон Хуан спокойно стоял надо мной, свежий и бодрый...

Он ухватил меня за руку и, не поднимая с земли, развернул головой к востоку — так быстрее проходит усталость. Мало-помалу дыхание наладилось, я смог встать Хотел посмотреть, который час, но дон Хуан не позволил. Он снова развернул меня лицом к востоку и сказал, чтобы я забыл о прежнем времени — сейчас мы живем по магическому и скоро выясним, могу ли я охотиться за силой.

Я огляделся. Мы стояли на вершине высокого холма. Я хотел было подойти к отвесно обрывавшемуся краю, но дон Хуан, вцепившись мне в руку, велел оставаться на месте — пока из-за близких, чернеющих в рассветном полумраке гор не взойдет солнце.

Он указал на восток, на тяжелые, скрывающие горизонт облака. Если ветер отнесет облака в сторону и меня коснутся первые лучи солнца — это будет хороший знак.

Дон Хуан велел выставить правую ногу вперед, будто бы я застыл во время ходьбы, и смотреть не в упор, а искоса. Скоро ноги свело мучительной судорогой, я чувствовал, что вот-вот упаду. Колени подламывались.

Облака так и висели над горизонтом, и поверх них протянулись лучи солнца. Дон Хуан подошел, помог мне сесть.

— Жаль, — только и вымолвил он.

Итак, знака не было...

Боль в ногах успокоилась, мне стало легче. Разминая затекшие мышцы, я пробежался. Дон Хуан посоветовал нарвать листьев с куста на соседнем холме и натереть ими ноги — боль совсем уйдет.

Я хорошо видел этот куст — с сочно-зелеными, будто влажными листьями. Я и раньше пробовал ими натираться, но, правду сказать, никакого целебного действия не ощущал. Дон Хуан же утверждал, что они лечат прекрасно — только исподволь, незаметно.

Я сбежал с нашего холма, взобрался на соседний. И долго не мог отдышаться — еще не совсем оправился после похода. Даже живот скрутило; я присел на корточки, съежился. Через несколько минут дурнота отступила, я поднялся и отправился за листьями. Но куста не нашел. Огляделся — стою на нужном месте. Однако ничего похожего на куст поблизости не было. Но я же видел его именно здесь! Собственно, только эту часть холма и видно оттуда, где стоит теперь дон Хуан...

Я бросил поиски и поднялся на наш холм, объяснил дону Хуану, что ошибся. Он добродушно улыбнулся.

— Почему же ошибся?

— Потому что куста нет.

— По отсюда-то ты его видел?

— Во всяком случае, мне так казалось.

— А сейчас видишь?

— Сейчас — нет. При сильной усталости такое бывает: человек настраивается на что-то, и перед ним возникает мираж,..

Дон Хуан тихонько рассмеялся и мельком взглянул на меня.

— Какой еще мираж... Там действительно растет куст.

Теперь рассмеялся я.

Дон Хуан стал спускаться, я — следом. Мы вместе взобрались на другой холм, остановились там, где привиделся куст. Я улыбался — конечно же, я прав...

— Пойди на ту сторону холма, — сказал дон Хуан.

Я сказал, что той стороны с первого холма не было видно.

Дон Хуан кивнул, приказывая следовать за ним, и двинулся вокруг вершины, хотя проще было через нее перейти. Он стал у зеленеющего куста и, даже не посмотрев на него, обернулся ко мне. Взгляд у него был пристальный, красноречивый.

— Ну и что, тут таких кустов — пропасть, — сказал я.

Тогда он спустился с холма и принялся петлять по окрестностям. Я неохотно плелся сзади. Мы долго бродили. но наткнулись только на один кустик. Дон Хуан с серьезным выражением посмотрел на меня. Я не знал, что думать.

— Странный знак, — проговорил он.

Мы вернулись к первому холму — сделав широкий круг и подойдя к нему с другой стороны. Казалось, дон Хуан хотел, чтобы я уверился: таких кустов в округе очень мало.

Поднявшись на вершину, мы сели. Дон Хуан молча откупорил бутыли.

— Поешь, сразу полегчает, — предложил он и потрепал меня по затылку.

Он не скрывал своей радости, ликующе улыбался... Я ничего не понимал. История с кустом тревожила меня, но усталость и голод гнали мысли прочь После еды меня потянуло в сон. Дон Хуан заставил найти подходящее место на том самом холме, где я раньше видел куст; смотреть я должен был коротко, бегло.

Я указал место. Дои Хуан подобрал валявшиеся там прутья и уложил их по кругу — внутри пятачка как раз мог уместиться человек. Аккуратно обломал несколько свежих веток и стал будто бы подметать пятачок, но земли пучком не касался. Потом собрал все попавшие в круг камни и разделил на две равные кучки.

— Что вы будете делать с этими камнями? — спросил я.

— Это не камни, — сказал он. — Это «нити», на них будет держаться твое ложе.

Он равномерно расположил по границе круга более мелкие камни и палкой стал вбивать в землю, точно собирался возводить стену. Меня он внутрь пятачка не пускал, я должен был стоять рядом и смотреть, как он работает. Управившись, он пересчитал, против часовой стрелки, укрепленные камни. Их оказалось восемнадцать.

— Теперь беги вниз, — приказал он. — Я скажу, где тебе остановиться.

— Что мы будем делать?

— Я буду бросать тебе вон те «нити», — он указал на кучку камней покрупнее, — а ты — ловить их и укладывать, как я уложил эти; место я помогу найти... Соберись, приготовься. Когда сталкиваешься с силой, каждый шаг должен быть безупречным, ошибки не прощаются. Каждый из этих камней — «нить», и ее обязательно надо использовать. Как я брошу «нить» — примечай, куда упадет, и сразу беги туда, не отрывая взгляда. Отвлечешься — потом, среди обыкновенных камней, ни за что не найдешь.

Я спросил, не проще ли взять все эти «нити» да разом снести вниз.

Дон Хуан засмеялся и покачал головой.

— Их нужно бросать и ловить по одной; только так.

Времени и сил на это ушло много. Перед каждым броском дон Хуан напоминал, что нужно максимально сосредоточиться, и правильно делал: уследить за летящим с холма камнем очень трудно — он сбивает по дороге другие, теряется меж ними.

Наконец я выложил круг и, не помня себя от усталости, поднялся на холм. «Ложе» на вершине дон Хуан устлал мелкими нежными ветками. Протянул мне пучок листьев и велел засунуть за пояс штанов, прижать к пупку — так и без одеяла будет тепло. Я упал на ветки и тотчас заснул.


Когда я проснулся, уже вечерело. Было пасмурно, над головой висела сплошная облачная завеса, редеющая лишь на западе, откуда изредка пробивалось солнце.

Сон оснежил меня, я был бодр и весел. Дул крепкий ветер, но я не мерз. Подперев кулаком подбородок, я огляделся вокруг. Холм был довольно высок — выше, чем мне помнилось, — и вид с него открывался захватывающий. На западе тянулись приземистые холмы. за ними лежала пустыня; на севере и востоке чернели горы; на юге простиралась бесконечная равнина, и вдали в синей дымке едва рисовались силуэты гор.

Я сел. Дона Хуана поблизости не было, и я вдруг испугался. Не оставил ли он меня одного? Машины без него не найти... Я снова растянулся на своей постели из веток, и все страхи почему-то улетучились. Душу обьял необыкновенный, сладостный покой; ни одна мысль не тревожила. Было легко и радостно, во всем теле чувствовалась здоровая крепость. С запада тянул ветерок, накатывал теплой волной, гладил лицо, ласково щекотал за ушами, отступал и накатывал вновь... Во всю мою жизнь — сумбурную, суетливую — со мной не случалось такого. Я заплакал — не от тоски или жалости к самому себе, а от невыразимого, небывалого счастья.

Хотелось остаться тут навсегда, и, пожалуй, я так и не поднялся бы с места, если б не дон Хуан.

— Будет тебе отдыхать, — сказал он, помогая встать.

Он повел меня по холму. Мы шли медленно и молчали. Дон Хуан то и дело указывал глазами на облака. горы. Вечер стоял роскошный. Сколько перевидано таких в детстве... Сердце защемило.

Мы снова забрались на вершину и удобно уселись на каменном, вулканической породы, выступе, лицом к югу. С вершины открывался великолепный бескрайний простор.

— Запомни это место, — шепнул дон Хуан, — оно — твое, ты нашел его через «видение». Сегодня утром ты «увидел», и это был знак; хоть и неожиданный, он твердо говорит о том, что ты будешь охотиться за силой, даже если сам того не желаешь. Это решение не твое и не мое — вообще не человеческое. Теперь этот холм — самое дорогое тебе место; и вся окрестность — под твоим покровительством. Заботься о каждой былинке — и каждая былинка позаботится о тебе.

Я шутливо спросил, точно ли вся округа — моя собственность. Он без тени улыбки подтвердил. Я засмеялся и сказал, что подобным образом делили земли Нового Света испанцы-завоеватели: забирались на вершину горы и именем короля объявляли, что им принадлежит вся видимая в каком-нибудь одном направлении земля.

— Неплохо придумано, — одобрил дон Хуан. — Отдадим и тебе все, что видно отсюда, — и не в одном направлении, а во всех сразу.

Он встал и, поворачиваясь на месте, описал рукой полный круг.

— Вся эта земля — твоя!

Я громко расхохотался.

— А что такого? Почему бы тебе не принять от меня эту землю?

— Потому что она не ваша.

— Ну и что? И испанцы делили ее именем короля, а она не была королевской.

Я внимательно вгляделся в него, стараясь понять, что прячется за его усмешкой.

— Вся земля, какую ты видишь отсюда, — твоя, — улыбаясь продолжил он. — Запомни ее. Этот холм будет служить тебе всю твою жизнь. Прими же его.

Я снова засмеялся, но дон Хуан говорил совершенно серьезно.

— Почему бы и нет? — спросил он, словно читая мои мысли.

— Принимаю, — сказал я в шутку.

Он перестал улыбаться и искоса глянул на меня,

— Теперь каждый камешек, каждый куст на холме — под твоей рукой. Каждая букашка — твой друг. Служи всему, и все будет служить тебе.

Мы помолчали. Мысли в моей голове тоже как-то притихли. Я поддался настрою дона Хуана; страха не испытывал, просто говорить не хотелось — слова вдруг показались неуклюжими, расплывчатыми. А ведь я всегда с таким удовольствием разговаривал... Осознав эту перемену, я тут же снова завел беседу:

— А зачем мне этот холм, дон Хуан?

— Ты будешь приходить сюда во время «сна», встречаться здесь с духами, проникать в тайны, хранить накопленную силу... Сейчас все это для тебя — пустой звук. Пусть это будет пока просто холм, твое излюбленное место, только постарайся запомнить его хорошенько.

Мы слезли с каменного выступа и, обогнув вершину, спустились в крохотную ложбинку на западном склоне. Сели, достали еду.

Мне и вправду было тут очень хорошо. И еда, н отдых доставляли невыразимое наслаждение. Заходящее солнце лило густой, яростный свет, окутывало окрестности золотистой пеленой. Я смотрел, как зачарованный, ни о чем не думая.

Дон Хуан шепотом велел запомнить вид во всех подробностях; каждый кустик, каждую впадинку, особенно же внимательно вглядываться в равнину, лежащую к западу. На солнце, пока оно не скроется за горизонтом, я должен был посматривать искоса. Последние несколько минут, уже зависнув над низкой грядой облаков, солнце палило с необычайной, невиданной мощью — весь мир словно бы вспыхнул; в лицо мне полыхнуло алым огнем.

— Встань! — крикнул дон Хуан, вскакивая и рывком поднимая меня на ноги.

Сам он отпрыгнул в сторону и приказал пуститься рысцой на месте.

Я повиновался. Вскоре я почувствовал жар на нёбе и в глазах — будто в голове у меня разгорелся костер; огонь его расползался по всему телу... Я бежал скорей и скорей, и когда солнце уже почти скрылось, почувствовал, что вот-вот взлечу. Дон Хуан крепко схватил меня за правую руку — я опомнился и в изнеможении тяжело повалился на землю. Дон Хуан присел рядом.

Через несколько минут он поднялся и велел следовать за ним. Мы снова забрались на вулканический выступ. Откос защищал от холодного ветра.

— Это был очень хороший знак, — заговорил дон Хуан. — Странно, что он был дан в конце дня. Как ты не похож на меня! Я люблю яркое, свежее утро, а тебе ближе вечер. Молодое утреннее солнце меня выискивает, а от тебя прячется. Но зато тебя приласкало умирающее солнце — согрело, но не обожгло. Очень странно!

— Что же тут странного?

— Первый раз вижу такое. Обычно знак дается при могущественном утреннем солнце.

— Почему?

— Сейчас не время говорить об этом. Чтобы проникнуть в знание — даже чтобы говорить о нем,— нужна сила.

Я стал настаивать, по он оборвал меня и спросил, каковы мои успехи в технике «сна».

Я рассказал, что уже несколько раз путешествовал в загаданные места — в школу, в гости к друзьям.

— Когда ты там оказывался — утром или вечером?

— В школе утром, у друзей вечером. Так же, как наяву.

Дон Хуан посоветовал попробовать дневной «сон»: оказываться в загаданном месте нужно именно в тот час, в какой ложишься спать. Спишь, например, ночью — и «сниться» должна ночь. Если такого совпадения нет — то нет и настоящего «сна», просто снится что-то, как обыкновенному человеку.

— Выбери какой-нибудь предмет, связанный с местом, и сосредоточься на нем — так легче, — продолжал он. — Запомни, например, вон тот куст или камень, где мы сидим, — и, представив образ предмета, сможешь вернуться на холм во время «сна». Легче всего путешествовать в место силы, такое, как этот холм. А не хочешь сюда — попробуй другое. Может быть, школа для тебя — тоже место силы; вспомни связанный с ним предмет и с его помощью перенесись туда. С выбранного предмета переведи взгляд на руки, потом на другой предмет, и так далее. А сейчас внимательно смотри вокруг, запоминай; этот холм — самое важное для тебя место. — Он взглянул на меня испытующе и тихо добавил: — Здесь ты умрешь.

Я нервно заерзал. Дон Хуан улыбнулся.

— Я буду водить тебя на холм, а потом ты будешь ходить сам, впитывая, вбирая его в себя, и, наконец, весь проникнешься его духом. Здесь, на этой вершине, ты исполнишь свою последнюю пляску.

— Что вы хотите этим сказать, дон Хуан?

— На этом пятачке ты сделаешь последний вдох. У каждого воина есть такой излюбленный, напоенный незабываемыми воспоминаниями уголок — там происходят главные события в жизни воина, там открываются ему тайны к являются чудеса, там хранится его личная сила... После соприкосновения с силой воин должен прийти туда — наяву или при помощи «сна» — и оставить ее там. А однажды, когда кончится отпущенное ему земное время и смерть тронет за левое плечо, его вечно бодрый дух перенесется в этот утолок, где воин пляшет, а смерть наблюдает за пляской.

У каждого воина есть особые приемы, движения, которые он вырабатывает на протяжении всей жизни. Управляются они его личной силой. Чем больше ее у умирающего, тем грандиознее пляска. Но даже если силы у воина совсем немного, смерть отступит на время, она не может забрать воина, в пляске заново переживающего свою жизнь.

По спине у меня побежал холодок. Я ясно представил, как в тишине, на объятом сумерками величественном холме воин танцует последнюю пляску силы...

— А меня вы научите этой пляске?

— Пока еще рано. По скоро у тебя появится достойный противник, и тогда я покажу первое движение силы. Другие ты будешь добавлять сам, постепенно, после каждой битвы. Вообще говоря, в движениях воина — вся история его жизни; чем больше у него личной силы, тем сложнее пляска.

— И смерть действительно отступает на время, наблюдает за тем, как он пляшет?

— Воин — всего-навсего человек, слабый человек, и не властен над смертью. Но его безупречный, закалявшийся в тяжелых трудах дух может задержать смерть, пока воин последний раз радостно вспоминает о накопленной силе. Так взаимодействует со смертью тот, чей дух безупречен.

Пытаясь унять волнение, я спросил, знал ли дон Хуан лично воинов, которые своей пляской отодвинули смерть.

— Смерть выше твоих дурацких вопросов,— отрезал он. — Или ты думаешь, умереть — значит просто дернуться в судорогах и застыть?

— А за моей пляской смерть тоже будет наблюдать?

— Разумеется. Ты пока не живешь, как воин, но все же охотишься за силой. Сегодня солнце подало тебе знак. Все лучшее в твоей жизни будет случаться вечером. Ты равнодушен к свежему юному утру, но явно тяготеешь к спокойному вечеру, его зрелому золоту. Тебя влечет не жар, а блеск, краска.

Здесь, на этом холме, ты исполнишь свою последнюю пляску и расскажешь в ней о всех своих битвах, о победах и поражениях; обо всех встречах с силой, о радостях и печалях; об открывшихся тайнах и явленных чудесах. А смерть будет смотреть на тебя.

Вечернее уходящее солнце окутает тебя светом, но не обожжет. Ветерок шевельнет кусты на твоем холме — вся окрестность будто вздрогнет. Закончив пляску, глянешь на солнце в последний раз — ты его не увидишь больше ни наяву, ни во время «сна», и смерть укажет тебе на юг, в бескрайний простор.


14. БЕГ СИЛЫ


8 апреля 1962 г., суббота


— Дон Хуан, а что, смерть имеет человеческий образ? — спросил я, садясь у порога.

Дон Хуан глянул удивленно. Аккуратно поставил на землю сумку с продуктами, что я привез ему, и уселся напротив. Приободрившись, я уточнил: не принимает ли смерть человеческий образ, когда смотрит на последнюю пляску воина?

— А какая тебе разница? — спросил дон Хуан.

— Просто интересно. Смерть-зрительница... Но откуда известно, что воин умирает именно так?

— Все очень просто: знающему это известно, потому что он «видит».

— А вы сами видели, как воин танцует последнюю пляску?

— Нет, на это смотрит одна только смерть. Но однажды я сам плясал — думал, что умираю — и «видел», как смерть глядит на меня. Я закончил пляску, но смерть не указала мне пути, и излюбленная моя окрестность не вздрогнула, не попрощалась. Срок мне еще не вышел. В то время у меня еще было мало силы, оттого я и решил, что умираю.

— А ваша смерть явилась в образе человека?

— Странный ты парень, только и знаешь, что задавать вопросы — разве так в чем-нибудь разберешься? Впрочем, не мне судить... Вообще-то смерть не принимает никакого образа, ее присутствие просто чувствуешь. Она нигде и везде. Она такая, какую вообразишь. Я, например, легко схожусь с людьми, и для меня смерть — как бы человек. А еще у моей смерти пустые глаза, в них глядишь, как в окно; пустозракая она будет смотреть на мою последнюю пляску...

— А у других воинов такая же смерть?

— И да, и нет. Каждый видит ее по-своему — кто человеком, а кто птицей, кустом, камнем, лучом света, туманным облаком; кто-то лишь ощущает неведомый дух.,.

Я был поражен; хотелось подробнее расспросить об обликах смерти, но я никак не мог подобрать слов, запинался. Дон Хуан улыбнулся, подбодрил.

Мне удалось, наконец, сформулировать: не зависит ли облик смерти от культуры, в которой воспитан воин? В качестве примера я привел индейцев племен юма и яки. Сам я считал, что культура играет здесь решающую роль.

— Культура ни при чем, — сказал дон Хуан. — Все в человеческой жизни зависит только от личной силы. Сколько скоплено силы — таков и человек, так живет н так умирает.

— А что такое личная сила?

— Это особое ощущение, похожее на счастье. Или — особое состояние духа. Сколько ее у воина, от его происхождения не зависит. Я уже говорил, воин — охотник за силой; вот и тебя я учу, как за ней охотиться, как ее копить. Загвоздка в том, что прежде тебя нужно убедить. Впрочем, все мы таковы...

Я сказал, что теперь все понял, и насколько это вообще для меня возможно, убедился в его правоте.

Дон Хуан засмеялся:

— Я совсем не такую убежденность имею в виду, а способность к самостоятельному действию. До этого тебе еще очень далеко. Ты в самом начале пути. — Он помолчал; лицо его смягчилось. — Гляжу я на тебя — и себя вспоминаю. Я тоже не хотел идти по этой дороге. Зачем, думал, такие тяготы, все равно умрем, и какая разница — воином ты жил или нет. Я ошибался, и на то, чтобы осознать это, ушло время. Вот осознаешь, что неправ, в самом главном неправ, — тогда и говори, что убежден. Убедившись по-настоящему, и действовать сможешь сам, без подмоги. И, может быть, станешь когда-нибудь знающим,

— А кто это такой — знающий?

— Знающий — это тот, кто вынес все тяготы ученья; тот, кто спокойно и твердо проникает в тайны личной силы.

Больше он ничего не прибавил и, переменив разговор, сказал, что сейчас меня должно интересовать только накопление личной силы.

— Но я и этого не понимаю.,.

— Правильно, это штука сложная. Сначала человек узнаёт, что силу можно копить, потом начинает охотиться, и в какой-то момент — раз! И она у него есть.

— Как это происходит?

Дон Хуан встал на ноги, потянулся, выгнулся по-кошачьи, кости его затрещали.

— Пойдем-ка, пожалуй. Путь неблизкий.

— Но у меня еще столько вопросов...

— Мы идем в место силы, — сказал он, входя в дом, — там и будешь расспрашивать, времени хватит.

Я думал, мы поедем на машине и направился было к ней, но дон Хуан окликнул меня, велел зайти в дом, надеть заплечный плетеный мешок с бутылями. Сам он уже ждал в зарослях, начинающихся прямо за домом.

— Побыстрей, надо торопиться...

Часам к трем пополудни мы достигли подножия западного хребта Сьерра-Мадре. С утра было тепло, но теперь ветер крепчал. Дон Хуан сел на камень и знаком велел мне присесть рядом.

— Что мы будем здесь делать, дон Хуан?

— Ты прекрасно знаешь — охотиться за силой.

— Это я знаю, но как именно?

— Понятия не имею.

— Что же, у вас никогда не бывает плана?

— Охота за силой — необычное занятие, заранее тут ничего обдумать нельзя. В этом-то и прелесть... Однако действует воин так, будто план у него есть — потому что доверяется своей личной силе. Она всегда подскажет...

— Но если у воина уже есть личная сила, зачем ему за ней охотиться? Вы сами себе противоречите, — заметил я.

Дон Хуан с деланным возмущением поднял брови.

— Ты — охотник за силой; я — воин, и у меня она есть. Ты спросил, составляю ли я заранее план. Нет, потому что я доверяюсь своей личной силе, она направляет меня.

Мы посидели еще немного молча, потом снова тронулись в путь. Карабкаться по крутому склону было трудно, я быстро устал. Дон Хуан же был неутомим: лез все выше и выше, спокойно, неторопливо. И оставался при этом свеж и бодр, даже не потел. На вершине огромной, почти отвесной скалы он подождал меня. Забравшись туда, я тут же повалился на землю пот лил с меня градом, сердце бешено колотилось.

Рассмеявшись, дон Хуан стал перекатывать меня с боку на бок, и я скоро отдышался.

— Вы ловки и выносливы, точно юноша!... — вымолвил я.

— Хорошо, что ты обратил внимание.

— В вас нет ничего старческого. 

— Правильно.

— Но как вы этого добились? Что вы делали?

— Ничего. Моему телу удобно, вот и все. Я правильно отношусь к себе, и у меня нет причин уставать или злиться. Вообще, фокус не в том, чтобы что-то делать, а в том, чтобы определенных вещей не делать.

Я ждал разъяснений. Но он лишь многозначительно улыбнулся и встал.

— Это — место силы. Выбери, где разбить стоянку.

Я воспротивился. Хотелось узнать, каких же вещей не надо делать. Дон Хуан нетерпеливо махнул рукой и тихо сказал:

— Помолчи... Для разнообразия займись делом, найди стоянку. Сколько на это уйдет — неважно, хоть вся ночь. И найдешь или нет, тоже неважно; главное — чтоб искал.

Я отложил дневник и поднялся. Дон Хуан, как всегда, напомнил, что смотреть надо искоса, прищурившись, ни на чем не задерживая взгляда, чтобы картинка была как бы смазана.

Бегло взглядывая по сторонам, я двинулся вперед. Дон Хуан шел справа, чуть позади. Для начала я решил обойти по кругу всю площадку, а затем, сужая круги, добраться постепенно до центра. Но как только я завершил первый обход, по краю, дон Хуан остановил меня.

— Вот она — твоя склонность к упорядоченности... Всю площадку исходишь, ни клочка не пропустишь, а нужного места не найдешь.

— Как же надо искать? — спросил я.

Дон Хуан велел сесть. Сорвал с нескольких кустов по листочку и протянул мне. Я должен был лечь на спину и, расстегнув пояс, приложить листья к пупку, прижать их обеими руками и закрыть глаза. Он сказал, что сейчас повернет меня в позицию силы, но — не шевелиться, листьев не выпускать, глаз не открывать.

Ухватив за правую руку, он стал поворачивать меня. Так и подмывало подсмотреть, но дон Хуан положил мне руку на глаза и велел сосредоточиться на тепле, которое будет исходить от листьев.

Я лежал неподвижно. Через несколько мннут листья и вправду стали, давать тепло: нагрелись ладони, живот, и, наконец, душная волна захлестнула все тело, ноги горели так, будто бы у меня жар.

Я пожаловался дону Хуану, что измучился, хочется разуться. Он сказал, что сейчас поможет встать, но глаза можно открыть только по его слову, а рук от живота не отнимать. Я поднялся, и он шепотом разрешил открыть глаза и велел идти, куда лридется, без всякого плана — пусть меня ведет заключенная в листьях сила.

Я побрел по холму. Было жарко, противно, у меня наверняка поднялась температура. Чем же она вызвана?

Дон Хуан шел следом. Вдруг он пронзительно вскрикнул — я в ужасе замер. Засмеявшись, он объяснил: такой резкий крик отпугивает недобрых духов. Я снова прищурился и двинулся вперед.

Прошло с полчаса. Жар в теле унялся, я ощущал лишь приятное тепло, легкость и шагал неутомимо — то спускался к подошве холма, то вновь забирался на самую вершину. Но ничего особенного не замечал: ни странной окраски поверхности, ни отблеска, ни затемнения...

Наконец я устал щуриться и, остановившись, посмотрел вокруг обычным взглядом. Прямо передо мной выступал из склона пласт песчаника; на холме были две-три такие каменные залысины, да и вообще на нем редко где курчавился куст — вся растительность была выжжена солнцем и не успела еще подняться вновь. Выступ почему-то показался мне очень красивым. Я долго разглядывал его, а потом взял и сел.

— Молодец! — сказал дон Хуан и хлопнул меня по плечу.

Он велел аккуратно вытащить листья из-за пояса и положить на камень. Тепло, обнимавшее меня, сразу улетучилось. Я проверил пульс — нормальный.

— А мне проверите пульс, доктор Карлос? — засмеялся дон Хуан. — Ты ощутил силу листьев, она очистила тебя и помогла отыскать нужное место.

— Вряд ли можно сказать, что я его нашел, — честно признался я, — Просто у песчаника красивый цвет, а я устал — вот и присел отдохнуть.


Дон Хуан ничего не ответил. Он стоял в нескольких шагах от меня. И вдруг отскочил в сторону, бросился бежать.

— В чем дело? — испугался я.

— Пересчитай листья, — крикнул он, спрятавшись за торчащим неподалеку валуном, — и половину снова спрячь за пояс. Сейчас дунет ветер — заметь, куда унесет остальные.

Я насчитал двадцать листьев; десять сунул под рубашку. И тотчас налетел ветер, смел с камня другую половину и зашвырнул в кусты, на запад.

Дон Хуан вышел из укрытия и, подойдя ко мне, сел слева, лицом на юг. Мы долго молчали. Я не знал, что сказать; одолевала усталость, глаза смыкались, но я боролся со сном. Дон Хуан, должно быть, заметил это и разрешил поспать. Листья он велел прижать руками к животу и представить, будто я лежу, удерживаемый на весу «нитями», которые он заготовил в моем «излюбленном месте». Я закрыл глаза и погрузился в воспоминание об испытанном на том холме совершенном покое... Действительно ли я повис теперь на невидимых «нитях»? В этом я не успел разобраться — уснул...

Проснулся я как раз перед закатом, бодрый и свежий. Дон Хуан открыл глаза одновременно со мной. Дул крепкий ветер, но я не мерз: согревали листья.

Я огляделся. Мы полулежали в небольшой впадинке, прислонившись спиной к выступу из песчаника, — точно на кушетке. Под головой у меня был дневник, очевидно, принесенный доном Хуаном.

— Ты нашел нужное место, — сказал дон Хуан, улыбаясь. — Все так и вышло, как я говорил: ты бродил без всякого плана, и сила тебя направила.

— А что это за листья? — спросил я.

Мне было действительно интересно: ведь они грели лучше всякого одеяла.

— Самые обыкновенные, — ответил он.

— То есть как? Я могу нарвать листьев с любого куста — и выйдет то же самое?

— Нет. Если нарвешь ты — ничего не выйдет, У тебя же нет личной силы. Вот имеющему силу годятся любые. Собственно, вчера тебе помогли не листья, я сила.

— Ваша?

— Можно и так сказать, хотя это не совсем точно. Сила никому не принадлежит. Просто есть люди, умеющие ее скопить и передать другому.

— Значит, силу можно использовать, чтобы помочь кому-нибудь?

— Используй, как хочешь, но если передаешь ее другому, то тот может пустить ее в ход лишь когда сам ищет силу... От нее зависит все, что человек совершает. Поэтому тому, у кого ее нет, поступки сильного кажутся невероятными. Сила нужна даже на то, чтобы понять, что она такое. Я с первого дня толкую тебе о силе, но ты не понимаешь — не потому что не хочешь, просто у тебя ее слишком мало.

— Что же делать, дон Хуан?

— А ничего не сделаешь. Живи, как живешь, сила сама найдет к тебе путь.

Он встал и осмотрелся, оборачиваясь вокруг себя. Во время движения, четкого и размеренного, как у машины, он двигал также и глазами, из стороны в сторону, — точно робот. Я смотрел на него, открыв рот. Он заметил мое изумление и улыбнулся.

— Сегодня, как погаснет день, ты будешь охотиться за силой, — он сел.

— Когда-когда?

— Ночью... Вступишь в те неведомые холмы. Ночью это будут уже не холмы...

— А что же?

— Нечто совсем иное. Ты такого никогда не видел, и объяснить тебе невозможно.

— Вечно вы пугаете, дон Хуан...

Он засмеялся и хлопнул меня по колену.

— Мир — тайна. Он совсем не таков, как ты думаешь.

Он помедлил, кивая каким-то мыслям, улыбнулся и прибавил:

— Точнее, он разный: и таков, как ты думаешь, — тоже... Но и других лиц у него множество. Ты уже кое-что знаешь об этом, и сегодня еще раз убедишься.

От его тона у меня по спине побежали мурашки.

— Что вы собираетесь делать?

— Понятия не имею. Все решает та самая сила, которая вывела тебя к этому месту.

Дон Хуан поднялся и вытянул руку, указывая на что-то вдали. Я хотел было встать, посмотреть, но он сильно толкнул меня обратно на землю.

Кто тебя просил вставать? — сурово сказал он и, смягчившись, добавил: 

— Впереди трудная ночь, понадобится вся твоя личная сила. Поэтому сиди пока спокойно, расслабься. А я, кстати, ни на что и не показывал, просто проверял, все ли ладно... Ты строчи себе, времени до темноты много.

Он ободряюще улыбнулся, и мне самому захотелось улыбнуться в ответ.

— И все-таки, дон Хуан, что мы будем делать?

От театрально покачал головой, как бы дивясь моей бестолковости.

— Пиши! — и отвернулся.

Я открыл дневник и, пока хватало света, не выпускал карандаша.

Дон Хуан все это время сидел неподвижно и смотрел куда-то на запад. Но как только я отложил тетрадь, он повернулся и шутливо заметил, что молчу я только в трех случаях: когда ем, сплю и пишу дневник.

Он взял рюкзак, вытащил оттуда какой-то узелок и торжественно развернул: там оказалось вяленое мясо. Он объявил, что это мясо силы, оно нужно сейчас нам обоим. Мы принялись за еду. Я был слишком голоден и не стал гадать, нет ли в мясе галлюциногенных веществ. Когда мы доели последний кусок, сумерки совсем сгустились.

Дон Хуан встал, потянулся. Посоветовал потянуться и мне: это полезно после сна, прогулки, долгого сидения.

Я последовал его совету, и несколько листьев, скользнув внутри штанин, упали на землю. Я хотел было подобрать их, но дон Хуан не велел — пусть лежат, больше они не нужны. Он шепнул мне в правое ухо:

— Иди следом за мной. Держись поближе и делай все, как я. Вне опасности мы только на этом месте, потому что тут — как бы граница ночи. А сама ночь — вон она, — он широко повел рукой. Проверил, хорошо ли держится у меня на плечах плетенка с бутылями и дневником и тихо добавил: — У воина всегда все в исправности — не потому, что он надеется выжить, а потому, что должен вести себя безупречно.

Я и так волновался, а его слова только подлили масла в огонь: мне казалось, что этой ночи я не переживу. От жалости к себе я едва не плакал. Дон Хуан, конечно же, отлично понимал мое состояние.

— Доверься своей личной силе,— шепнул он. —

В этом загадочном мире больше не на что опереться.

Он легонько подтолкнул меня, и мы тронулись в путь. Я шел чуть позади и, точно завороженный, глядел под ноги. Это успокаивало.

Немного погодя дон Хуан остановился.

— Скоро мы вступим в ночь, — прошептал он, — Я пойду вперед, а тебя буду окликать совиным уханьем. Ты уже знаешь — вначале у меня крик хриплый, а к концу мягкий, звучный, как у настоящей совы. Смотри же, не перепутай.

На меня накатил неимоверный ужас. Я намертво вцепился дону Хуану в руку. Меня всего трясло, я не мог выговорить ни слова. Так прошло несколько минут. Дон Хуан шептал:

— Успокойся... Ночь, как и ветер, — неведомое могущественное существо. Сладить с таким можно, только если спокоен, собран... Пусть твоя личная сила смешается с силой ночи.

Он добавил, что пойдет теперь вперед, и меня снова захлестнула волна страха.

— Зачем идти поодиночке, это глупо, — вымолвил я.

Дон Хуан добродушно рассмеялся и терпеливо продолжил уговоры. Зашептал что-то невнятное, и я, клацая зубами, громко переспросил.

Он прикрыл мне рот ладонью.

— Воин не знает, что будет делать в следующую минуту, но ведет себя так, будто знает. Воин доверяется своей личной силе — неважно, велика она или ничтожна, — и тогда он безупречен.

Он повторил это несколько раз подряд, точно хотел, чтобы я хорошенько запомнил. Потом спросил, пришел ли я в себя. Я кивнул, и он тотчас бесшумно нырнул в темноту.

Я огляделся. Вокруг густые заросли — кусты, низкорослые деревца. Звуки обыкновенные, ночные: глухой шелест ветра в листве, редкие пронзительные птичьи вскрики. Я весь обратился в слух. И вот — протяжное, хриплое вначале, совиное уханье. Донеслось око откуда-то сзади, но я не сомневался — это дон Хуан. Повернувшись, я медленно пошел на звук — ночь словно спеленала меня по рукам и ногам.

И вдруг прямо передо мной выскочило что-то большое, темное... Я завопил и, отпрянув, сел с размаху на землю. В ушах звенело, дыхание занялось...

— Вставай, — тихо сказал дон Хуан. — Я не хотел тебя испугать, просто пошел навстречу. Ну, ты и ходишь!.. Точно хромая старуха между луж пробирается.

Это сравнение показалось смешным ему самому, и он расхохотался. Потом стал показывать, как нужно двигаться ночью — на это, по его словам, есть особый бег силы. Он принял стойку и велел провести руками по его спине и ногам. Туловище слегка наклонено вперед. спина остается прямой, колени подогнуты.

Он медленно прошелся передо мной, высоко, почта к самой груди подымая колени. Потом прибавил ходу, скрылся в темноте и через минуту воротился. Удивительно, как он не боялся так быстро бегать — было темно, хоть глаз выколи.

— Это особый бег, ночной, — повторил он и велел попробовать так и мне.

— Да я тут же наткнусь на камень или свалюсь в овраг...

— Ничего подобного, риска никакого нет.

— Для вас, может, и нет; вы прекрасно знаете окрестности, все опасные места...

Дон Хуан сжал мою голову ладонями и яростно шепнул:

— Мои занятия тут ни при чем, это ночь направляет... — опустил руки и продолжал уже мягче: — Главное — чтобы твоя личная сила лилась свободно и смешивалась с силой ночи; тогда ничего не страшно, и шаг верен. Сам посуди, разве может обыкновенный человек бегать по горам в такой час? А я — смотри! — и он нырнул во тьму.

Вернувшись, он еще немного побегал на месте, высоко — точно бегун, разогревающийся перед стартом, — подымая колени. Было во всех его движениях что-то необычное...

Дон Хуан сказал, что пора в путь, и легко заскользил вперед; я неловко, напряженно глядя под ноги, двинулся следом. Вскоре дон Хуан сбавил скорость и побежал рядом.

— Доверься силе ночи и своей личной силе, хоть ее у тебя и мало, — зашептал он. — Темнота тебе мешает потому, что ты полагаешься на собственное зрение, а ты расслабься, пусть вожатым станет сила.

Но страх сломать ногу ие отпускал. Тогда дон Хуан велел бежать на месте, привыкать к новой поступи; сам он побежит вперед, а я должен ждать сигнала — совиного уханья. Он будто растворился в темноте, я и слова смазать не успел.

Чуть подавшись вперед, высоко задирая колени, я запрыгал на месте. Прошел, наверное, час. Скованность постепенно исчезала и, наконец, я почувствовал, что мне совсем легко и свободно. Тут и раздался крик дона Хуана.

Стараясь оставаться, как выражался дон Хуан, «расслабленным», я побежал на голос. Но тут же запутался в кустарнике и снова потерял уверенность.

Дон Хуан терпеливо поджидал меня. Окинув меня оценивающим взглядом, он сказал:

— Подогни пальцы, а большой и указательный выставь рогаткой. И не распускайся, не разжигай в себе жалости — мол, бедный ты, неумелый... Ты отлично знаешь, что, например, стоянку можно найти даже в самую темную ночь — все видно, если смотреть прямо перед собой, если расслабиться и положиться на судьбу. То же и с «бегом силы»: по сторонам не смотри, а только прямо перед собой, иначе собьешься с ритма; туловище чуть наклоняешь вперед, так удобней глядеть под ноги; колени задираешь высоко, к самой груди, шаг получается мелкий, осторожный. Поначалу будешь спотыкаться, но со временем выучишься, будешь бегать быстро и без всякого страха, как днем.

Я снова запрыгал на месте, старательно подражая дону Хуану, пытаясь поймать нужное состояние. Сам он сновал вокруг, то приближался, то удалялся вновь; я мог хорошо рассмотреть, как он двигается. Наконец он подтолкнул меня в спину, и мы побежали вместе. Через несколько минут он оторвался, исчез а темноте и лишь иногда покрикивал по-совиному.

Я бежал на звук, поражаясь своей уверенности и спокойствию. Откуда бы им взяться? Но тело мое оказывалось умнее рассудка: нога как бы сама выбирала, куда ступить, споткнулся я всего несколько раз — когда взглядывал вбок; дон Хуан был прав, это сразу сбивало с ритма, и я изо всех сил старался смотреть прямо.

Дона Хуана я нашел после долгих поисков: он сидел, привалившись к каким-то черным стволам. Похвалил меня и сказал, что пора уходить — по-совнному больше кричать нельзя, сигнал могут перенять другие.

Я с трудом держался на ногах и обрадовался, что бегу конец.

— А кто может перенять сигнал? — спросил я.

— Да мало ли — силы, союзники, духи... Правда, кричат эти ночные существа нежно, звонко, человеческой хрипотцы подпустить не умеют. Так их и отличают — запомни, может, когда пригодится, за таким посвистом не ходи... Теперь ты знаешь, что такое «бег силы», еще немного — и совсем с ним освоишься, но это как-нибудь в другой раз. А сейчас — уходим отсюда. — И побежал.

— Стойте. — отчаянно крикнул я. — Не могу я больше бежать, пойдемте шагом...

Дон Хуан остановился, стащил с головы шляпу. — Вот так штука! — озадаченно проговорил он,— А я шагом идти не могу, того и гляди ногу сломаешь. Как ночь — только бегом...

Я не видел его лица, но казалось, он усмехается.

— Слишком я стар, чтобы ходить, — доверительно продолжал он,— Одним «бегом силы» и спасаюсь. Так что придется тебе еще немного пробежаться, а то скосят нас, как траву...

— Кто скосит?

— Ночные существа, они умеют воздействовать на людей.

Меня передернуло.

— Ты беги потихоньку, за мной не гонись, а я постараюсь помедленнее, — говорил он. — Сигнал у нас будет — четыре совиных крика подряд.

А может, переночуем здесь, а на рассвете тронемся в путь?

— Нельзя здесь ночевать! — горячо воскликнул дон Хуан. — Даже если живы останемся, то уж личную силу ночь из нас до капельки высосет. А тогда нам и свет дневной не подмога... Не будем терять времени — уходим. И что бы ни случилось — ни звука.

Он показал направление и побежал — заметно медленнее, чем раньше. Но я все равно отставал и скоро потерял его из виду.

Оставшись один, я заметил, что, по своей мерке, бегу поразительно, просто фантастически быстро! Я старался не сбавлять хода и, спустя некоторое время, услышал, чуть справа, четыре совиных крика. Через несколько минут — снова крик; пришлось взять еще правее, и я поскорее развернулся и двинулся в новом направлении — следующие три крика укажут дорогу точнее... Но второй вообще звал туда, откуда мы начали путь... Я остановился, прислушался. Рядом будто бы крепко стукнули камнем о камень. Я весь обратился в слух: стукнуло еще несколько раз, потише. Ухнула сова, и тут я вспомнил, о чем говорил дон Хуан, — уханье было нежное, мелодичное и очень долгое... Совы так не кричат.

Меня охватил невыразимый ужас. Я бросился назад. Четыре слабых крика — это дон Хуан! Как он далеко... Зачем он вообще убежал вперед, кружил бы вокруг меня, если не может медленно...

Тут я заметил, краем глаза, что слева что-то движется. Меня захлестнула новая волна страха, но тут же мелькнула трезвая мысль: смотреть туда все равно нельзя, потеряю ритм, упаду. Слева раздалось совиное уханье — нежное, звонкое и словно бы наполненное томительной грустью. Я даже не испугался.

Вдруг что-то черное метнулось наперерез, слева направо. От неожиданности я потерял равновесие и с треском свалился в кусты. Снова мягкий, жалобный зов, все ближе, ближе... И в эту минуту до меня донеслись, отчетливее, чем раньше, четыре хрипловатых крика. Я вскочил и полетел стрелой.

Слева по-прежнему что-то темнело, колыхалось; я, скорее, чувствовал это существо, чем видел. Обогнав меня, оно снова пересекло путь, слева направо, и я потерял равновесие. Но на этот раз удержался на ногах, и, отчего-то рассердившись, попытался бежать быстрее. Хотелось и самому крикнуть, ответить дону Хуану, но нарушить запрет я не решился.

Внезапно я с отвращением ощутил, что ко мне что-то прикоснулось. Все мысли выскочили из головы, я мчался в полной темноте, подгоняемый лишь страхом... Такого со мной никогда не бывало. Обычно мои страхи связаны с рассудочной оценкой, с пониманием, чем именно чревата ситуация, откуда ожидать подвоха. Не то нынешний страх: происходящее же было мне совершенно непонятно, я растерялся.

Слева раздался совиный крик. Показалось, что это дон Хуан, но я не был вполне уверен и чуть замедлил бег. Еще крик — определенно хриплый. Я побежал быстрее. Третий, уже совсем близко. Впереди зачернело что-то — пригорок или деревья. Видимо, мы уже вне опасности, и дон Хуан ждет меня. Еще раз ухнула сова. Я приближался к пригорку. Пятый крик! Я в ужасе замер. Слева зашуршало, я обернулся: что-то черное проскользнуло мимо. Я отпрыгнул. Кто-то чмокнул губами, и из темноты выступил огромный, гораздо выше человеческого роста, почти квадратный, будто дверь, сгусток тьмы.

Я вскрикнул и на мгновенье вроде бы потерял сознание от страха. Но тут же удивительным образов оправился и спокойно уставился на черную «дверь> Со мной творилось что-то странное: хотелось одновременно и подойти, и бежать прочь сломя голову. Таинственная «дверь» и влекла, и отталкивала...

Все же я расслышал уханье дона Хуана, он был где-то близко и, казалось, спешил навстречу, отчаянно и протяжно крича на ходу. Я встряхнулся и побежал — так, как, наверное, и хотел дон Хуан.

— Дон Хуан! — заорал я, увидев его.

Он приложил мне ладонь ко рту и велел следовать за ним. Не спеша мы добежали до знакомого выступа...

Час, остававшийся до рассвета, просидели молча. Потом поели из бутылей. Дон Хуан сказал, что мы пробудем здесь до полудня, спокойно побеседуем. Он попросил подробно рассказать все, что со мной случилось. Когда я закончил, он надолго задумался.

— Не нравится мне это... — наконец заговорил он — То, что произошло, очень серьезно; тебе теперь нельзя ходить по ночам одному, ночные существа не отвяжутся.

А что же именно произошло?

— Ты встретился с особыми, неизвестными тебе существами, которые умеют воздействовать на человека. Они — не порожденье ночи — точнее было бы называть их «горными»; они всегда рядом, просто ночью их легче заметить. Дневной мир изведан и ясен, а изведанное отвлекает. Ночью же все сомнительно, мы ничем не отвлечены и более восприимчивы.

— А эти существа настоящие?

— Разумеется. Они могут убить человека, у которого мало личной силы,

— Раз опасность так велика, почему вы оставили меня одного в пустыне?

— Чтобы чему-нибудь научиться, нужно действовать. Разговоры бессмысленны. Если хочешь узнать, что такое сила, до конца узнать, — пощупай ее собственными руками. Дорога, ведущая к ней, длинна и ухабиста. У тебя достаточно силы для битвы, но ходить ночью одному тебе пока нельзя.

— А если пойду?

— Ты умрешь. Ночные существа раздавят тебя, как клопа..,

— Что же, мне теперь нельзя остаться на ночь одному?

— Дома в постели — сколько угодно, но не в горах. Ночные существа обитают меж скал, в ущельях, и пока не накопишь достаточно личной силы, в горы не ходи.

— Как же ее накопить?

— Живи так, как я советовал. Ты уже сейчас ее копишь, потихоньку заделываешь дыры на корабле. Вообще, об этом не нужно думать, сила сама найдет к тебе дорогу. Возьми, например, меня: когда я начинал обучаться жизни воина, я тоже не знал, что уже понемногу коплю силу, не видел в своих действиях ничего особенного. Таково ее свойство — она накапливается незаметно.

— А почему вы решили, что мне нельзя оставаться ночью одному?

— Ночные существа двигались слева от тебя, пытались слиться с твоей смертью. Войди ты в ту «дверь» — тут тебе и конец...

— Почему-то все эти ужасы случаются, только когда я с вами, будто вы сами их подстраиваете. Сколько раз я спокойно ночевал в пустыне: ни теней, ни жутких криков...

Дон Хуан тихонько засмеялся:

— Это оттого, что у меня большая личная сила — мне все помогает.

Что он имеет в виду: не разыграл ли вчера спектакль с помощниками? Дон Хуан будто прочел мою мысль и расхохотался.

— Не ломай голову, смысла этих слов все равно не поймешь — силы у тебя мало. Но по сравнению с тем, что было раньше, ее все же прибавилось, потому и следуют события, одно за другим. Ты уже встретился с туманом и молнией — и это умножило силу. Понял ты или нет, что тогда произошло, неважно; главное — помни об этом. Мост и все, что явилось той ночью, ты увидишь еще раз — когда накопишь достаточно силы.

— Зачем мне видеть это еще раз?

— Не знаю. Только ты сам сможешь ответить. Я не такой, как ты, мы очень разные. Поэтому я и оставил тебя одного прошлой ночью, хоть и понимал, что это смертельно опасно; ты должен был сам встретиться с ночнымн существами. Я и совиное уханье выбрал нарочно, они на него всегда выходят, совы — их посланники. Существа нападали на тебя не оттого, что злы но природе, а оттого, что ты — небезупречен. Я тебе скажу, какая у тебя самая скверная черта. Ты все время ко мне приноравливаешься, как бы пытаешься соответствовать. Да и не только ко мне, ты со всеми такой. И делаешь это сознательно, свысока. Но ведь ты — обыкновенный человек, не выше других, и жизни твоей не достанет даже на то, что бы узнать этот упоительный мир. его чудеса и кошмары... Приноравливаться — скверно, этим размениваешь себя.

Я хотел было возразить, слова дона Хуана, как не раз бывало и прежде, сильно задели меня, даже разозлили. Но дневник отвлек, и я промолчал.

— Но я, пожалуй, знаю, как тебя излечить, — продолжил дон Хуан. — Вспомни прошлую ночь, и ты сам со мной согласишься. Ты побежал быстро, как настоящий маг, только когда противник стал одолевать. Так вот, я нашел тебе достойного противника.

— Что это значит, дон Хуан? Он молча встал, потянулся, словно бы напряг каждый мускул, и мне велел сделать так же.

— Тянуться надо несколько раз в день, чем чаще, тем лучше. После долгой работы или долгого отдыха.

— Какого же вы мне нашли противника? — настаивал я.

— К сожалению, достойным противником может Я быть только человек. У других существ нет собственной воли, их нужно нарочно выманивать. Человек же сам тебя найдет... Слишком много мы разговариваем,—вдруг резко сказал он, поворачиваясь ко мне.— Но еще одно я скажу, это важно. Растолкую тебе, почему ты здесь. Причина простая: всякий раз во время наших встреч твое тело чему-нибудь учится, пусть и против твоего желания. Теперь оно само тянется к ученью. Оно само, как бы помимо рассудка, понимает, что умрет; я объяснил ему, что и я тоже умру, а пока хочу дать ему то, чего ты дать не можешь. Например, твоему телу нужен страх, оно любит его. И ночь телу нужна, и ветер. Вот оно научилось «бегу силы» и тоскует по нему. Одним словом, твое тело приводит тебя ко мне, потому что я ему — друг. — Дон Хуан помолчал, мучительно о чем-то раздумывая. — Я уже говорил: тело крепнет не оттого, что делаешь какие-то вещи, а оттого, что каких-то вещей не делаешь. Пора бросить то, что ты всегда делал. Пока мы сидим тут — «не делай». 

— Я не понял, дон Хуан.

Он взял у меня дневник, аккуратно закрыл его, перехватил резинкой и, точно диск, зашвырнул в кусты.

Я готов был разразиться гневной речью, но он прикрыл мне рот ладонью.

— Понимаешь, ночной бег вовсе не обязательно подогревать страхом; для радостного, умеющего «не делать» тела, нет ничего естественнее, чем «бег силы». Не делать то, к чему привык, — вот ключ к силе. — Он несколько раз шепотом повторил эту фразу — Вот посмотри на тот пышный куст. Обычно ты обращаешь внимание на листву, а теперь сосредоточься на тени от листьев, сначала на одной ветке, потом постепенно на всем кусте. На листья не гляди. Это и будет «неделание» — первый сознательный шаг в накоплении силы.

Не знаю, чем это объяснить — может быть, нервным возбуждением, — но я увлекся игрой с тенями, и скоро так же ясно увидел темный затененный куст, как раньше — яркий, зеленый. Удивительное зрелище! Дон Хуан поднялся, но я попросил остаться еще немного. Он засмеялся и, как всегда, потрепал меня по затылку.

— Что я тебе говорил, твоему телу это нравится... А теперь пусть скопленная сила выведет тебя к дневнику. — И легонько подтолкнул меня.

Я бездумно вошел в заросли и почти сразу наткнулся на дневник. Должно быть, бессознательно запомнил, куда дон Хуан забросил его.

Сам же дон Хуан объяснил иначе: дневник я нашел потому, что тело напиталось «неделанием».


15. «НЕДЕЛАНИЕ»


11 апреля 1962 г., среда


Дома дон Хуан посоветовал спокойно поработать над записями, о вчерашнем не заговаривать и не думать.

На следующий день он сказал, что мы уйдем на несколько дней — от ночных существ нужно держаться подальше.

— Они сильно повлияли на тебя; ты не ощущаешь этого, потому что твое тело еще недостаточно чувствительно. Ты должен обязательно побыть в своем «излюбленном месте», отдохнуть, очиститься, иначе заболеешь.

Мы выехали перед рассветом и к вечеру, после утомительной езды и долгого пешего перехода, были на знакомой вершине. Дон Хуан выстлал тот же самый пятачок мелкими веточками и листьями; протянул мне пригоршню листьев — я должен был приложить их к животу и лечь. Он приготовил себе постель слева от меня, в нескольких шагах, и тоже улегся.

Через несколько минут мне стало тепло, уютно. Я будто поплыл над землей, мягко покачиваясь. Недаром дон Хуан говорил в прошлый раз о «ложе, подвешенном на нитях». Необыкновенное состояние! Я сказал об этом, и дон Хуан невозмутимо ответил, что на «ложе» всегда так бывает.

— И все-таки это невероятно! — воскликнул я.

Дон Хуан, видимо, понял мои слова буквально и сказал, что ему надоело мое дурацкое поведение — слишком много значения я придаю собственной персоне, всему требую доказательств, вместо того, чтобы раз и навсегда запомнить: мир загадочен и прекрасен.

Я попытался объяснить, что мое восклицание — не более, чем эмоциональный всплеск, и не несет никакого смысла.

— Тогда сказал бы что-нибудь другое, со смыслом, — обрезал он.

Казалось, он был по-настоящему раздражен. Я стал бормотать извинения, а он рассмеялся и, подражая моей манере говорить, проиграл несколько вариантов «эмоционального всплеска». Он так мастерски придумывал идиотские восклицания, что в конце концов я засмеялся.

Все еще улыбаясь, он негромко посоветовал целиком погрузиться в ощущение полета, покачивания на «нитях».

...Меня окутал мягкий покой, что-то глубоко в душе отозвалось, и я заговорил о своей жизни: я никого не уважаю и не люблю, даже себя самого — в сущности, считаю себя дурным человеком и потому заносчив с людьми...

— Ты себя не любишь, это верно, — согласился дон Хуан, посмеиваясь, — я это сейчас «видел»... Но мой тебе совет: никогда не жалей о сделанном, биться головой о стену из-за того, что поступил дурно, — значит неоправданно выделять себя из мира, ставить слишком высоко.

Я нервно пошевелился, листья подо мной зашуршали. Дон Хуан сказал, что если хочется хорошо отдохнуть, лежать нужно совершенно неподвижно, листьев не тревожить.

— Я «увидел» одно твое настроение. — Он помолчал, как бы подыскивая слова, — Характерное для тебя состояние духа, ловушку, в которую ты то и дело попадаешь.

Я попросил объяснений, но он сказал, что объяснить подробнее нельзя, таково «вйденне».

— Расслабься, но как можно дольше не засыпай. «Ложе на нитях» дарит воину особый покой и счастье. Впрочем, ты не знаешь, что такое счастье, ты его ни разу не пробовал, — веско прибавил он.

Я стал было возражать, но он оборвал:

— Счастье просто так не дается, его добиваются. А ты только и умеешь добиться, что неудач и полной растерянности. Прилежно трудишься себе во вред, но Почему-то никак не догадаешься потрудиться себе во благо. Все дело в цели: вреда ты себе ищешь или Пользы; а труд в обоих случаях — одинаковый.

Я закрыл глаза, расслабился и попытался вновь поймать ощущение полета. Скоро я почувствовал, что скольжу в воздухе, будто лист. Это было очень приятно, но все же я подумал, что подобное испытываешь во время болезни или дурноты, когда кружится голова. Может быть, я отравился?

Дон Хуан говорил что-то, но я не вслушивался. Я принялся припоминать, чтб ел сегодня, но скоро бросил это занятие, оно показалось ненужным.

— Посмотри, какое солнце, — сказал дон Хуан. Голос у него был сейчас звонкий, точно ручей.

И действительно, запад был весь затоплен золотым, сверкающим светом. Не обрати дон Хуан моего внимания, я бы, наверное, и не заметил...

— Понежься в его лучах. Сегодня, до заката, ты должен прийти в себя, успокоиться; на днях будешь учиться «не делать».

— Не делать чего?

— Об этом поговорим вон в тех горах.

Он указал на острые, грозно темнеющие далеко на севере вершины.


12 апреля 1962 г., четверг


Перед вечером мы достигли прилегающей к горам равнины. Темно-коричневые, образованные извержением древнего вулкана хребты выглядели зловеще. Солнце низко висело над горизонтом, набрасывая на западный склон роскошную золотистую пелену.

Точно завороженный, я не мог оторвать взгляда от лавовых пиков... К самому концу дня мы вышли к подножию гор. Растительности почти не было, лишь торчали кое-где кактусы. Дон Хуан выбрал открытую возвышенную площадку, откуда хорошо просматривались окрестности, и объявил, что здесь мы переночуем. Сел, бережно прислонив к камню бутыли с едой.

Сумерки быстро сгущались, алые облака на западе тускнели, сливались с общим серым фоном. Я засмотрелся на игру красок.

Дон Хуан поднялся и зашел за кактусовый куст. Когда он вернулся, горы уже совсем потемнели, накрылись мглой. Присев, он указал на желтоватое, резко выделявшееся на густо-коричневом склоне пятно. Я никак не мог разобрать, что это. Может быть, вкрапление другой породы? Мне показалось, что оно подрагивает, как бы трепеща на ветру.

— Смотри в упор! — велел дон Хуан,

Я долго не сводил взгляда с пятна, и в какой-то момент вся горная цепь стала словно бы надвигаться на меня. Я вскочил на ноги.

— Сядь! — крикнул дон Хуан, но я уже успел заметить, что со сменой точки зрения светлое пятно переместилось по склону вниз. А когда я садился, снова поползло вверх. Вглядевшись, я понял: пятно вовсе не на горе, просто с растущего впереди высокого кактуса свисает желтая тряпка...

Я громко рассмеялся и объяснил дону Хуану, что в сумерках часто случаются подобные оптические иллюзии.

Он встал, подошел к кактусу, снял тряпку и, сложив, сунул в карман.

— Зачем она вам?— удивился я.

— В ней есть сила... Все шло очень хорошо; кто знает, что было бы, останься ты сидеть...


13 апреля 1962 г., пятница


Удивительно, как далеко оказались горы: лишь к полудню следующего дня мы достигли первого ущелья. На дне его там и сям стояли мелкие озерца. Мы присели отдохнуть в тени скалистого выступа.

Горы эти были образованы мощным вулканическим извержением. Застывшие лавовые глыбы, тысячелетия обвеваемые ветрами, обратились в пористый темно-коричневый камень; лишь кое-где из щелей пробивались упорные сорняки.

Когда я смотрел вверх, на почти отвесные стены ущелья, в животе у меня что-то обрывалось. Казалось, высоченные стены вот-вот сомкнутся, и нам уже отсюда не выбраться... Солнце стояло почти в зените, чуть клонясь к юго-западу.

— Встань-ка здесь,— сказал дон Хуан и развернул меня лицом к солнцу.

Он велел не отрываясь смотреть вверх, на каменные стены.

Я вновь поразился величию вздыбленной лавы, представил себе грандиозное извержение... Пробежал взглядом по стене и увлекся открывшимся богатством красок: сероватые пятна мха и лишайника, вкрапления всех цветов и оттенков... Я заметил, что прямо у меня над головой камень искрится в солнечных лучах и стал смотреть на это место. Солнце постепенно сдвигалось, отблеск тускнел, а затем вовсе исчез.

Я глянул вдоль ущелья и нашел еще один блестящий островок, потом еще и еще — каменные стены были сплошь усеяны крупными солнечными пятнами Я сказал об этом дону Хуану.

Закружилась голова, я закрыл глаза, но все равно видел сверкающие блики. Обхватив голову руками я полез было в тень, под выступ, но дон Хуан вцепился мне в руку и приказал не сводить взгляда со скал, отыскать в середине каждого солнечного островка черноту.

Смотреть не хотелось, от яркого света было больно глазам. Я сказал, что такое состояние бывает, когда из глубины комнаты посмотришь в окно на залитую солнцем улицу, и потом видишь повсюду темный силуэт окна.

Дон Хуан покачал головой, усмехнулся. Он выпустил мою руку, и мы уселись под выступом. Я достал тетрадь и стал коротко описывать увиденное. Дон Хуан молчал.

— Я привел тебя сюда, чтобы кое-чему научить, — вдруг веско произнес он. — Ты будешь учиться «неделанию». Сначала поговорим об этом. Я было думал, разговаривать не придется, сам сообразишь. Но, видно, ошибся.

— Не понимаю, о чем вы...

— И не надо. Я расскажу тебе об одной совсем простой вещи, к которой, однако, очень трудно подступиться — о «неделании», хотя, по правде, рассказать о нем нельзя, ведь выполняется оно телом.

Он несколько раз быстро взглянул на меня и сказал, что слушать нужно предельно внимательно. Я закрыл тетрадку, но он, к моему удивлению, настоял, чтобы я и дальше записывал.

— «Неделание» несет в себе огромную силу. Дается оно нелегко, и ты о нем пока говорить не должен. Вот «остановишь мир», тогда — если захочешь, конечно, — и пускайся в рассуждения.

Дон Хуан огляделся и показал на большой ка* мень:

— Это — камень, но в камень этот предмет превратило «делание».

Мы посмотрели друг на друга, он улыбнулся. Я ждал объяснений, но дон Хуан молчал. Тогда я сказал, что ничего не понимаю.

— Это тоже «делание»! — воскликнул он.

— Вы лучше объясните...

— И это «делание»!

— Дон Хуан, да о чем вы?

— «Делание» — это то, что превращает камень в камень, а куст в куст. Это то, что превращает тебя в тебя, а меня в меня.

Я сказал, что это какая-то абракадабра. Он засмеялся и потер виски.

— В том-то и беда. Разговоры только сбивают и путают. Начнешь о «делании», а разговор неизвестно куда заведет. Лучше просто действовать... Вернемся к камню: смотреть на него — «делание», а «видеть» его — «неделание».

Я признался, что не нахожу в его словах смысла.

— А смысл есть! Ты его не находишь, и в этом твое «делание». Так ты относишься ко мне и вообще к миру. — Он снова указал на камень: — Ты знаешь, что это — камень, потому что знаешь, как нужно к нему относиться. Именно это я и называю «деланием». Знающему, например, хорошо известно, что камень ртановится камнем только в результате «делания», и Значит, для того чтобы камень перестал быть камнем, достаточно «неделания». Понимаешь?

Я по-прежнему ничего не понимал. Он засмеялся.

— Мир — это мир, потому что тебе знакомо «делание», создающее его. Без этого «делания» мир был бы совсем другим, — втолковывал он, глядя на меня с любопытством.

Я бросил писать, мне хотелось только слушать. Он сказал, что без определенного «делания» все кругом изменилось бы до неузнаваемости. Дон Хуан подобрал с земли маленький камешек и, зажав его между большим и указательным пальцами, поднес к моим глазам.

— Это — голыш, потому что тебе известно создающее его «делание».

— Ничего не понимаю... — пробормотал я в полной растерянности.

— А я не понимаю, отчего ты так растерялся. Ты же обожаешь разговоры; ты должен быть на седьмом небе.

Он загадочно взглянул на меня, несколько раз поднял и опустил брови. Затем указал на камешек, который держал перед моими глазами.

— Ты превращаешь вот это в голыш при помощи «Делания». Чтобы «остановить мир», нужно остановить «делание».

Он, должно быть, и сам видел, что я не понимаю; улыбнувшись и покачав головой, подобрал прутик и провел им по щербатому краю голыша.

— «Делание», направленное на этот камешек, в первую очередь сжимает его вот до такого размера. Вони, который хочет «остановить мир», должен при помощи «неделания» увеличить камешек или любой другой предмет.

Дон Хуан встал, положил голыш на большой валун и попросил меня подойти поближе и как можно подробнее рассмотреть камешек, все его изгибы. Если мне удастся разглядеть каждую крупинку, изгибы исчезнут, и я пойму, что такое «неделание».

— Ты сегодня с ума сойдешь с этим чертовым голышом, — пообещал он.

На моем лице, вероятно, отразилось замешательство. Он взглянул на меня и покатился со смеху. Потом притворился, что сердится на камешек и хлопнул по нему шляпой.

Я попросил его выразиться точнее — ведь он все может объяснить, если захочет. Он хитро взглянул, покрутил головой — мол, безнадежный случай.

— Я-то могу объяснить, да сможешь ли ты понять?

Я онемел от такой наглости.

— «Делание» заставляет отделять голыш от большого валуна, — продолжал он. — Скажу тебе так: если хочешь научиться «неделанию», соедини их.

Он показал на узкую тень, отбрасываемую голышом на валун, и сказал, что это не тень, а соединяющий их клей... Добавил, что скоро вернется и посмотрит, как мои дела, и ушел.

Я долго вглядывался в голыш. Сосредоточиться на мельчайших крапинках я не мог, но отбрасываемая голышом тень меня заинтересовала. Дон Хуан был прав, она действительно походила на клей: ползла неспешно, точно ее выжимали из-под голыша, как из тюбика.

Когда дон Хуан вернулся, я рассказал ему про свои наблюдения.

— Хорошее начало, — похвалил он. — Воин может все узнать о предмете по тени.

Потом он сказал, что я должен где-нибудь зарыть голыш.

— Зачем? — удивился я.

— Ты долго смотрел на него, и передал ему частицу себя. Воин всегда старается обратить «делание» в «неделание». Оставить голыш на месте, потому что это всего лишь камень, было бы «деланием». А поступить с ним так, будто бы он — гораздо большее, чем просто камень, было бы «неделанием». Ведь голыш долго купался в твоем взгляде; он не должен валяться, где попало, его нужно зарыть в землю, захоронить. Имей ты личную силу, «неделанием» было бы превратить его в предмет силы.

А сейчас я этого не могу?

— Нет, твоя жизнь недостаточно напряжена. Если бы ты умел «видеть», ты бы понял, что твое тяжелое, тревожное настроение обезобразило этот голыш, и лучше всего вырыть ямку и закопать его. Пусть тяжесть уйдет в землю.

— Неужели все это — правда?

— Ответить «да» или «нет» было бы «деланием». Тебе, раз ты учишься «неделанию», я должен сказать: это совершенно неважно. Тут кроется одно из преимуществ воина перед обыкновенным человеком. Воину все равно, правда или вымысел то, с чем он сталкивается, а для обыкновенного человека это очень существенно, он и ведет себя в разных случаях по-разному: скажут ему, что такие-то обстоятельства — правда, и он принимается действовать и верит в то, что делает; скажут, что все это — вымысел, фантазия, и он или теряет веру в то, что делает, или вообще уклоняется от действия. Воин же действует в обоих случаях. Если говорят, что то, с чем он столкнулся, правда, он действует для «делания»; если говорят, что все это вымысел,— для «неделания». Понятно?

— Конечно, нет, — буркнул я.

Я действительно ничего не понял. Тарабарщина какая-то... Я так и сказал. На это дон Хуан ехидно заметил, что я небезупречен даже в том, что люблю больше всего — в разговоре, и принялся высмеивать мою речь: расплывчата, не точна...

— Раз уж ты такой болтун, будь хотя бы болтуном-воином! — заключил он и залился смехом.

Я удрученно молчал. В ушах у меня звенело, лицо неприятно горело. Видимо, я покраснел от стыда.

Я поднялся, зашел в кустарник и зарыл голыш в землю.

— Я тебя дразнил,— сказал дон Хуан, когда я вернулся и сел на свое место. — Однако ты и вправду молча ничего понять не способен. Разговор для тебя — «делание»; сейчас говорить бесполезно, и ты, если хочешь понять, что такое «неделание», должен выполнить одно простое упражнение. Мы с тобой занимаемся «неделанием», поэтому неважно, когда ты выполнишь это упражнение — сейчас или через десять лет.

Он велел лечь и, взяв меня за правую руку, согнул ее в локте и развернул ладонью вперед. Затем подогнул мне пальцы — я будто взялся за дверную ручку — и принялся двигать моей рукой взад и вперед; я точно толкал и вновь тянул на себя невидимый рычаг.

Доп Хуан сказал, что воин выполняет такое движение, когда хочет избавиться от болезни или какого-то неприятного ощущения. Суть состоит в том, что нужно преодолевать сопротивление воображаемого рычага, пока некое тяжелое и твердое тело не помешает свободному маху руки. В этом и заключено «неделание»: нужно, даже при полном неверии, дождаться этого момента.

Я задвигал рукой, и очень скоро она стала холодной, как лед, а воздух вокруг нее сгустился. Я точно месил вязкое, тягучее тесто.

Дон Хуан внезапно перехватил мою руку. Меня словно тряхнула невидимая сила. Я сел. Дон Хуан внимательно оглядел меня, обойдя кругом, и тогда только успокоился.

— Довольно с тебя, — проговорил он. — Выполнишь это упражнение позже, когда у тебя будет больше личной силы.

— Я в чем-то ошибся?

— Нет. Но «неделание» — занятие для могущественных воинов, у тебя же личной силы пока маловато. Вылавливаешь всякую мерзость. Возвращайся к этому упражнению, и со временем рука перестанет мерзнуть. А теплой рукой ты сможешь почувствовать «линии мира».

Он помолчал, как бы давая время спросить про линии. Я открыл было рот, но он, не дожидаясь вопроса, объяснил: существует бесконечное число линий, соединяющих нас с миром, и только что показанное упражнение помогает почувствовать одну такую линию — исходит она из двигающейся руки, а направить ее можно куда угодно. Но это, конечно, упражнение, не более того; образуемые рукой линии непрочны и не имеют практического применения.

— Знающий создает прочные линии при помоши других частей тела.

— Каких?

— Самые прочные исходят из середины тела, а также из глаз.

— И эти линии настоящие?

— Конечно.

— А можно их увидеть, потрогать?

— Скажу так: их можно почувствовать. Мир мы именно чувствуем; это самое сложное, что нужно осознать на пути воина. Тот, кто занят «неделанием», чувствует мир, а достигается это исключительно при помощи линий.

Он замолчал и с любопытством посмотрел на меня. Поднял брови, широко распахнул глаза и по-птичьи, крупно моргнул. Мне тут же стало нехорошо.

— Понял теперь? — спросил дон Хуан и отвел глаза.

Я сказал, что меня отчего-то замутило.

— Правильно, — невозмутимо отозвался он. — Я хотел, чтобы ты ощутил исходящие из моих глаз «линии мира».

Я не поверил: неужели это он вызвал дурноту? Не может быть, ведь он до меня и не дотронулся...

— «Неделание» — вещь и очень простая, и очень трудная, — сказал он. — Стремиться надо не к тому, чтоб его понять, а к тому, чтоб им овладеть. Главное достижение каждого знающего — «видение», но «увидеть» можно, лишь когда «остановишь мир» при помощи «неделания».

Я невольно улыбнулся. Опять ничего не понимаю!..

— Когда воздействуешь на людей, — продолжал дон Хуан, — заботиться нужно лишь о том, чтобы откликалось их тело. Так и с тобой: я все время стараюсь вразумить твое тело, а понимаешь ли ты это умом — неважно.

— Но, дон Хуан, это нечестно! Я хочу все понимать, иначе наши встречи будут пустой тратой времени.

— Тратой времени! — передразнил он. — Какой же ты гордец!

Он встал, указал на возвышавшийся справа пик и сказал, что нам надо туда забраться.

Это был настоящий горный подъем, но без веревок, без всякой страховки. Я вконец измучился. Дон Хуан твердил, чтобы я не смотрел вниз, несколько раз подтягивал меня за собой — я оступался, скользил. Меня сильно смущало, что мне, молодому, помогает старик. Я сказал, что совсем забросил физические упражнения и потерял форму.

— Когда есть личная сила, не надо тратить время на упражнения, — отозвался он. — Занимайся «неделанием», и всегда будешь физически безупречен.

Вскарабкавшись на вершину, я тут же повалился наземь. Дон Хуан стал перекатывать меня с боку на бок ногой, как он уже раз делал. Постепенно головокружение успокоилось, но на душе было по-прежнему тревожно: я будто ждал чего-то... Я невольно оглянулся. Дон Хуан молча посмотрел в ту же сторону. 

— Тень — вещь странная,— вдруг сказал он.— Ты, должно быть, заметил, что нас преследует какая-то тень.

— Ничего я не заметил! — громко возразил я.

Дон Хуан сказал, что мое тело, несмотря на упрямство ума, заметило преследовательницу.

— Тень — это одна из сил. Здесь, в горах, теней много...

Мне хотелось знать, можно ли ее увидеть. Он сказал, что днем ее присутствие можно лишь почувствовать.

Я спросил, почему он называет эту силу тенью, ведь это совсем не то, что тень, отбрасываемая валуном. У них обеих одинаковые линии, объяснил он, поэтому и то, и другое — тень.

Он указал на лежавший прямо перед нами продолговатый валун.

— Посмотри на его тень. Она — одновременно и валун, и что-то совсем другое. В «делании», для того чтобы понять, что такое валун, ты рассматриваешь сам камень, а в «неделании» — его тень... Тень — это дверь в «неделание». Знающий, например, угадывает по тени тончайшие человеческие ощущения.

— В тенях отражается какое-то движение?

— Можно сказать и так, но скорее — что в них проявляются «линии мира»; а можно сказать, что от них исходят чувства...

— Дон Хуан, как же от каких-то теней могут исходить чувства?

— Думать, что тени — это чепуха, значит заниматься «деланием». Это глупо. Лучше рассуждай так; в мире все гораздо сложнее, чем видится, поэтому и с тенями все не так просто. Ведь в тени их превращает именно наше «делание».

Я не знал, что сказать; мы оба умолкли,

— День на исходе, — заговорил дон Хуан, глядя в небо. — Нужно использовать этот прекрасный солнечный свет и выполнить еще одно упражнение.

Он подвел меня к двум небольшим, примерно в человеческий рост, остроконечным скалам, расположенным совсем близко друг к другу. Сам встал шагах в пяти от них, лицом к западу, и показал, куда встать мне. Я должен был глядеть на тени от скал — искоса, как при поиске подходящей стоянки.

— Но, — говорил он, — когда ищешь стоянку, смотреть нужно рассредоточенно, видеть окрестности как бы не в фокусе, а когда изучаешь тень, нужно удерживать четкий образ предмета. Главное же — скашивать глаза, добиться, чтобы одна тень легла на другую. Так можно уловить исходящее от теней чувство.

Я пожаловался на неясность объяснений, но дон Хуан сказал, что по-другому не объяснишь.

У меня ничего не выходило. Я пробовал вновь и вновь, и в конце концов разболелась голова. Дона Хуана это не обескуражило. Он быстро взобрался на куполообразную скалу и крикнул, чтобы я поискал внизу два вот таких — он показал — камешка, длинных и узких.

Я нашел то, что он просил, и протянул ему. Дон Хуан укрепил камешки в щели, близко друг от друга, примерно в футе, велел стать над ними, лицом к западу, и проделать с их тенями то же упражнение.

На этот раз все получилось. Я почти сразу же правильно скосил глаза, и две тени слились. Я смотрел, не соединяя зрительных образов, как бы отдельно каждым глазом, и тень приобретала необыкновенную глубину и прозрачность. В изумлении я не мог отвести взгляда. На скале, там, куда ложилась общая тень от камешков, я отчетливо различал каждую трещинку; сама же тень была как бы наброшена сверху, точно прозрачная волшебная пелена.

Я старался не моргать, страшно было потерять хрупкий образ. Наконец глаза устали, я сморгнул, но мельчайшие трещинки не исчезли. Наоборот, зрение еще более обострилось. В эту минуту мне показалось, будто я смотрю с огромной высоты на неведомый мир. Я обнаружил, что могу, не теряя четкости, отвести взгляд от тени, посмотреть в сторону. Я забыл, что гляжу на скалу; подо мной широкой равниной расстилался чужой неизвестный мир, и я снижался... Но эта Удивительная картина тут же исчезла. Я поднял голову: над камешками, загораживая солнце, стоял дон Хуан.

Я рассказал о необыкновенном ощущении. Дон Хуан сказал, что он «увидел»: я вот-вот уйду в это ощущение с головой, потеряюсь в нем, поэтому пришлось вмешаться. Он добавил, что мы все склонны увлекаться такого рода ощущениями, вот я тоже увлекся и едва не превратил «неделание» в привычное «делание». Нужно было сохранить зрительный образ, но не дать ему над собой власти; «делание», в определенном смысле, и есть способ сдаться.

Я сказал, что нужно было предупредить — тогда бы я знал, что увижу и как действовать. Но он возразил: нельзя было предугадать, смогу ли я слить тени.

Я с тоской признался, что «неделание» осталось для меня загадкой. Дон Хуан, однако, полагал, что нужно радоваться: я правильно выполнил упражнение — уменьшив мир, увеличил его — и хоть почувствовать «линии мира» смогу еще не скоро, правильно использовал тень от камней, как дверь в «неделание».

Слова «уменьшив мир, увеличил его» показались мне чрезвычайно любопытными. В самом деле, я вглядывался в крошечный каменный пятачок, но все крупинки й трещинки вырисовывались так ярко и отчетливо, что передо мной, казалось, встал необъятный мир.

Потом дон Хуан загородил свет, и ко мне вернулось обычное зрение: я различал только крупные изломы, четкие очертания смазались, а сочный коричневый цвет утратил блеск и прозрачность, которые превращали застывшую лаву в живой настоящий мир.

Дон Хуан вытащил оба камешка, уложил их в другую, более глубокую щель, и, скрестив ноги, сел лицом к западу. Мне велел сесть рядом, слева от себя.

Мы долго молчали. Потом, тоже молча, поели. А когда зашло солнце, он повернулся ко мне и спросил, каковы мои успехи в технике «сна».

Я рассказал, что легко было лишь поначалу, теперь же я разучился находить во сне руки.

— Раньше ты использовал мою личную силу, потому и было легко, — объяснил он. — Сам же ты пуст. Но попыток не бросай, когда-нибудь и ты накопишь достаточно силы. «Сон» — это «неделание» обыкновенного сновидения, и, продвигаясь в «неделании», ты продвинешься и в технике «сна». Секрет в том, чтобы упорно искать руки, даже если не веришь, что это нужно. Я уже говорил, воину необязательно верить; действие без веры — это и есть «неделание».

С минуту мы смотрели друг на друга.

— Больше о «сне» рассказать нечего, — продолжил он. — Все, что бы я ни сказал, будет «неделанием». Лучше займись «неделанием» сам и поймешь, как действовать во время «сна». Главное — найти руки, и я уверен, теперь у тебя это получится.

— А я не уверен...

— Необязательно верить, нужно сражаться; такова битва воина... То, чему я тебя сегодня учил, — лишь малая часть «неделания». Воин применяет его ко всему в жизни — сказать тут больше нечего. Твое тело само должно научиться ощущать силу «неделания».

Я нервно усмехнулся.

— Глупо смеяться над тайнами мира — даже если тебе известно «делание» насмешки, — веско сказал он.

Я уверил его, что и не думал смеяться; просто мне тревожно: дон Хуан явно меня переоценивает, ставит чересчур трудные задачи...

— Такой уж я человек — не гожусь на это. И хотел бы измениться, да не могу.

— Я знаю, ты считаешь себя слабым, — сказал дон Хуан. — Это твое «делание». А я советую обучиться другому «деланию», и им повлиять на прежнее. В течение восьми дней, начиная с сегодняшнего, ты должен себя обманывать. Не говори себе правды — что ты мерзок, слаб, неумел,— а говори обратное; но помни, что лжешь и на самом деле надежды для тебя нет.

— Зачем это, дон Хуан?

— Так ты приучишься к новому «деланию» и поймешь, что оба — ложь, ненастоящее, и связывать себя с тем или с другим — значит терять время; а настоящее только одно —то существо в тебе, что должно когда-нибудь умереть. Докопаться до этого существа — вот в чем заключено «неделание» личности.


16. КОЛЬЦО СИЛЫ


14 апреля 1962 г., суббота


Дон Хуан попробовал наши бутыли на вес и сказал, что еда кончилась, пора возвращаться.

— До дома не меньше двух дней пути, — заметил я.

— А мы пойдем не в Сонору, а в один пограничный городок, у меня там дела.

Я думал, что мы спустимся речным ущельем, но дон Хуан направился на северо-запад, к горной равнине рядом с лавовым хребтом. Примерно через час мы вошли в глубокую лощину, на другом конце которой высились две тесно прижатые друг к другу скалы. Склоны их так причудливо изгибались, что между вершинами образовался как бы провисший, вогнутый мост.

Дон Хуан указал на скалы.

— Смотри туда внимательно, солнце сейчас в нужной точке, оно поможет тебе в «неделании». Сядь, скрестив ноги; если пояс туго затянут, ослабь, телу должно быть свободно.

По небу плыли редкие облака, на западе было совсем чисто. День стоял жаркий, солнце ярко освещало горы. Я не отрываясь смотрел на каменный мост. Прошло много времени, и я, наконец, решился спросить, что именно я должен увидеть. Дон Хуан лишь нетерпеливо махнул рукой, приказывая молчать.

Я устал, клонило ко сну. Потерев глаза, я почувствовал в них жжение — наверное, оттого, что руки были потные. Болезненно сощурившись, снова взглянул на горы: весь хребет был будто окутан сетью из легких сверкающих волокон. Я поделился наблюдением c доном Хуаном. Он велел не шевелиться и смотреть чуть выше склона — иначе картины не удержать. Я перевел взгляд: горы по-прежнему были окутаны сверкающей сетью. Дон Хуан сказал, что между этих блестящих волокон нужно отыскать темные пятна и, широко раскрыв глаза, проверить, действительно ли они существуют. Я несколько раз раскрывал глаза и снова прищуривался, но пятен не замечал. Дон Хуан подошел ко мне и показал: вон, справа, одно, вон еще... Я подвинулся в сторону — может быть, так увижу? — но дон Хуан сурово приказал сидеть смирно.

Передо мной все так же сияли густо сплетенные волокна. Вдруг что-то глухо загудело, будто пролетал вдали самолет, и весь хребет покрылся сверкающими точками — словно одновременно по всей горной цепи вспыхнули в солнечных лучах металлические вкрапления. Потом горы стали тускнеть и разом погасли.,. Дунул крепкий, холодный ветер. Я хотел повернуться и посмотреть, не скрылось ли солнце за облаком, но дон Хуан сжал мне голову ладонями,

— Если повернешься, увидишь горное существо — союзника, что следовал за нами. А тебе на него еще рано смотреть, слишком мало у тебя силы. Слышал гул? Это голос союзника... Мы сейчас поднимемся по склону к темному пятну — это место силы и, может быть, там найдем предметы силы.

Одолев крутой подъем, мы достигли «пятна». Дон Хуан застыл в нескольких шагах от меня. Я хотел подойти, но он жестом остановил меня. Окидывая взглядом горы, он будто бы соображал, где мы находимся. Наконец твердым шагом направился к какой-то ложбинке, присел и принялся руками подкапывать торчащий из земли камешек. Подозвал меня, заставил вытащить камень и тотчас положить за пазуху — это предмет силы, он принадлежит теперь мне. Я должен его вычистить, вылощить и беречь пуще глаза.

Мы стали спускаться, и часа через два, пройдя речным ущельем, очутились на равнине, у самого подножии лавовых гор. До захода солнца шли на юг, а потом повернули на юго-восток. С вершины холма я заметил, что с юга к нам приближаются четверо людей. Я посмотрел на дона Хуана. Никогда прежде мы не встречали в пустыне человека. Но дон Хуан шагал невозмутимо.

Четверка неспешно шла навстречу. Скоро я разглядел, что это молодые индейцы. Дон Хуан заговорил с ними. Видимо, они знали его — отвечали тихо, почтительно. Один обратился и ко мне. Я шепотом спросил дона Хуана, можно ли поговорить, и он разрешил. Индейцы словоохотливо объяснили, что уже несколько дней ищут в горах кварцы силы, но им не везет.

Осмотревшись, дон Хуан указал на каменистую площадку неподалеку.

— Давайте там остановимся.

На площадке не было ни кустика, и дон Хуан сказал, что пойдет в заросли за сушняком. Я вызвался помочь, но он шепнул, что костер будет особый, специально для молодых индейцев, и моя помощь не нужна.

Мы сели. Один юноша прислонился спиной к моей спине, остальные расположились вокруг. Мне это показалось странным. Однако дон Хуан, вернувшись, похвалил индейцев: они, ученики мага, знают, как правильно садиться во время похода за предметами силы. Он выбрал место рядом с большим валуном и принялся разводить костер. Индейцы, не шевелясь, следили за его движениями. Когда огонь занялся, дон Хуан уселся у валуна, слева от костра.

Юноши, очевидно, прекрасно понимали, что происходит, один только я недоумевал. Они сидели теперь лицом к дону Хуану, правильным полукругом. Я и двое индейцев по обе стороны от меня оказались точно напротив дона Хуана.

Он заговорил, указывая на меня:

— Он учится «неделанию», и нас теперь преследует союзник.

Судя по тону, он сказал нечто важное. Индейцы сменили позу: каждый, по примеру дона Хуана, подобрал под себя левую ногу. Дон Хуан едва заметно кивнул мне, приказывая сесть так же. Я подчинился.

Как-то он рассказывал, что такую позу маг принимает в состоянии неопределенности. Мне она казалась крайне неудобной. Вот и теперь предстоит мучиться... Дон Хуан, видимо, понял мое затруднение. Беседа была краткой. Он сказал, что кварцы ищут только в особых местах; выбрав пять самых длинных и крепких пластинок, отделяют их от основы, заостряют и вытачивают так, чтобы «рукоятка» точно ложилась в руку». Кварцевое лезвие — это оружие мага; убив врага, оно само возвращается к владельцу.

Но обратить кварц в оружие может только дух, которого нужно прежде подманить. Для этого взбираются на вершину холма и проводят ладонью над поверхностью земли — где почувствуют тепло, раскладывают костер. Союзник выходит на огонь и начинает кружить по холму, время от времени покрикивая. Человек идет на крик, борется с союзником, валит на землю, касается его кварцем — тогда в камень переходит сила. Главное не в том, чтобы найти камень, а в том, чтобы напитать его силой.

— Что толку в красиво выточенном лезвии, если не умеешь найти духа, который коснулся бы его? А случись наоборот — духа выманил, а кварца у тебя нет — что угодно подставь, хоть дружка своего висячего, это все равно.

Юноши улыбнулись, а тот, что первым заговорил со мной — он явно был посмелее других, — засмеялся в голос.

Я вдруг заметил, что и дон Хуан, и индейцы сидят расслабившись, скрестив ноги. Я тоже попытался переменить позу, но нога затекла, не слушалась. Пришлось встать, попрыгать.

— Сразу видно, давно на исповеди не был, на коленях не стоял, — шутливо сказал дон Хуан — А все оттого, что со мной связался.

Индейцев это снова рассмешило; все хохотали, прикрывая руками лица.

— А сейчас я вам кое-что покажу, — продолжил дон Хуан, когда они успокоились.

Наверное, какие-нибудь предметы силы, решил я. Индейцы разом подались вперед, словно собирались вскочить и броситься к дону Хуану, но остались на месте, каждый опять подогнул под себя левую ногу. Я тоже принял эту странную, неудобную позу. Может, если слегка перенести тяжесть на правую, будет не так больно?..

Тем временем дон Хуан поднялся и исчез за валуном. Перед уходом он, должно быть, подкинул веток в костер — огонь вдруг вспыхнул ярче, из середины выхватился длинный язык пламени. Через минуту дон Хуан выступил из-за камня. Я растерялся: на нем была какая-то чудная шляпа — черная, широкополая, похожая на пиратскую, черный, застегнутый на единственную металлическую пуговицу фрак с длинными фалдами, а вместо ноги — деревяшка. Я рассмеялся про себя. Дурацкий костюм... Видимо, заранее припрятал его за валуном; еще повязку на глаз да попугая на плечо — вылитый был бы пират.

Дон Хуан медленно оглядел всех, справа налево. Затем уставился куда-то поверх наших голов. Постояв так немного, снова исчез за валуном. Нога с привязанной к ней деревяшкой наверняка была согнута в колене, и со спины нельзя было бы этого не увидеть, но я вообще не заметил, чтобы он поворачивался... В то же мгновенье пламя опало. Дон Хуан известный мастер на такие номера... Индейцы вздрогнули и поспешно скрестили ноги.

Дон Хуан почему-то долго не появлялся. Юноши бесстрастно смотрели на огонь, я уже начал терять терпение. К чему этот маскарад? Я спросил сидящего справа, как он все это понимает — дурацкая шляпа, фрак, протез? Индеец с удивлением взглянул на меня, и я повторил вопрос. Обернулся и другой мой сосед. Они в замешательстве переглянулись. Я сказал, что, по-моему, дон Хуан изображал пирата.

Теперь ко мне придвинулись и остальные. Они как-то странно посмеивались, поеживались, но молчали. Наконец заговорил тот, что посмелее. Он не видел ни шляпы, ни фрака, ни тем более протеза; а был дон Хуан в длиннополой монашеской рясе с капюшоном.

— Не было никакой рясы! — воскликнул другой.  — Точно, не было,— поддержали остальные.

Юноша смущенно опустил голову.

Тогда я предложил, чтобы каждый подробно рассказал, что видел; наверное, для этого дон Хуан и оставил нас одних.

Сидевший справа от меня сказал, что дон Хуан был в индейском одеянии — пончо, сомбреро — и все такое потрепанное, ветхое; но походил он не на нищего, а скорее на странника, вернувшегося из далекого похода с грузом диковинных вещей.

Тот, кому представилась ряса, добавил, что по плечам у дона Хуана болтались длинные спутанные волосы, точно он не монах, а накинувший одежду своей жертвы убийца.

Соседу слева дон Хуан показался знатным господином, ранчеро, в костюме для верховой езды: кожаные краги, шпоры, хлыст, шляпа с высокой тульей, два револьвера.

Четвертый же юноша только застенчиво улыбался и, сколько я ни упрашивал, ничего не желал говорить.

Костер уже догорал, когда дон Хуан вышел из своего укрытия.

— Пойдем, — позвал он меня. — Не будем им мешать, у них свое дело. Прощайся.

И, даже не взглянув на юношей, зашагал прочь.

Я обнялся с каждым и поспешил следом. Угли давали еще алый отсвет; впереди, как тень, двигалась фигура дона Хуана, а позади полукругом застыли индейцы — их четкие силуэты чернели во мраке. Только теперь впечатления вечера разом нахлынули на меня. По спине пробежала дрожь. Я нагнал дона Хуана, и он велел больше не оглядываться — индейцы уже обратились в бесплотные тени.

Вдруг я почувствовал сильную боль в животе, словно на него резко надавили. Я вскрикнул. Дон Хуан прошептал, что здешние окрестности богаты силой, и сейчас бег силы дастся легко.

Мы долго бежали; я спотыкался, падал, а дон Хуан вслух подсчитывал мои падения. Когда их набралось пять, он остановился и шепнул:

— Сядь, прислонись к камню и прижми руки к животу...


16 апреля 1962 г., воскресенье


Едва рассвело, мы тронулись в путь и скоро вышли к машине. Я чувствовал себя вполне отдохнувшим и свежим, только очень хотелось есть.

Мы нашли в машине печенье, бутылку минеральной воды и позавтракали. Меня так и забирало приступить с вопросами, но дон Хуан приложил палец к губам.

К полудню мы были уже в пограничном городке. Зашли в пустой ресторан, сели у окна — оно выходило на главную улицу, мимо шли люди, неслись машины. Дон Хуан безмятежно поглядывал кругом, взгляд его был добродушным. Самое время для расспросов...

— Я показал вам, что такое «неделание», — сказал он.

— Но все видели разные маски. Как это получилось?

— Очень просто. Любой поступок, в каком-то смысле, совершается в маске. Любой поступок обычного человека — «делание». Зацепившись за это «делание», знающий может вытворять всякие чудеса. К Впрочем, чудеса эти только для того, кто сам в ловушке «делания». Индейцы и ты еще ничего не смыслите в «неделании» и провести вас было легко.

— Как же вы это сделали?

— И объяснять не стану, не поймешь.

— Ну, пожалуйста, дон Хуан!

— Ладно... Скажем так: у каждого есть кольцо силы, которое начинает действовать почти с самого рождения. Кольца всех людей соединены в общую цепь. Иначе говоря, каждый прицеплен к «деланию», а «делание» создает мир.

— Как это — создает?

— А так: вот, например, наши с тобой кольца, твое и мое, прицеплены сейчас к «деланию», создающему этот зал в ресторане. При помощи колец силы мы лепим его...

— Подождите! Зал существует сам по себе, при чем тут мы?

Но дон Хуан спокойно повторил: помещение, в котором мы находимся, удерживается в мире исключительно мощью колец силы.

— «Делание», связанное с помещениями, домами, всем хорошо известно, ведь именно в домах мы проводим большую часть жизни. Теперь возьмем знающего. У него есть еще одно кольцо силы, кольцо «неделания», и с его помощью он лепит другой мир...

Молоденькая официантка принесла заказанное. Смотрела она почему-то подозрительно.

— Расплатись вперед, пусть убедится, что деньги есть, — шепнул дон Хуан. — На ее месте я бы тоже засомневался — вид у тебя, прямо скажем...

И захохотал.

Я заплатил по счету, дал чаевые, и официантка, успокоившись, ушла. Я взглянул на дона Хуана, припоминая, на чем мы остановились. Он заговорил сам.

— Второго кольца силы у тебя пока нет, твое тело не знает «неделания». Отсюда все беды.

Я ничего не понял. Мучило одно: одевался он пиратом или нет? 

Дон Хуан снова залился.

— Я же только что объяснил...

— Значит, не одевались? — уточнил я.

— Я зацепился своим вторым кольцом за «делание» каждого из вас, а все остальное сделали вы сами.

— Невероятно!

— Нас всех научили одинаково смотреть на «делание», — тихо сказал он. — Ты даже не представляешь, какую силу рождает это согласие взглядов. Но, к счастью, «неделание» в равной степени могущественно и чудесно...

Все-таки, между моим непосредственным опытом и его теорией — пропасть.., Я не мог до конца поверить ему, одолевали сомнения. «А что, если эти индейцы — сообщники дона Хуана, и все было нарочно подстроено?» — мелькнуло у меня. Вечная моя защита...

Я перевел разговор на другое.

— Вы, кажется, говорили, что индейцы превратились в тени?

— Говорил.

— А кто они — союзники?

— Нет. Ученики одного человека.

— Тогда почему вы назвали их тенями?

— Потому что их коснулась сила «неделания», и они — так как поумнее тебя — стали чем-то тебе неведомым. Смотреть на них тебе было бы вредно.

Я не знал, что еще спросить. Есть не хотелось; дон Хуан же уплетал с удовольствием и вообще явно был в хорошем настроении. На меня вдруг напала тоска. Путь дона Хуана слишком труден для меня... Я сказал, что, наверное, никогда не стану магом.

— Думаю, поможет еще одна встреча с Мескалито, — ответил он.

— Я не хочу с ним встречаться.

— Но тебе нужна встряска — тогда сможешь воспользоваться всем, чему научился.

— Нет, и тогда не смогу. Никогда я не стану магом, потому что я не индеец. Я слишком связан со своим миром. Вот если бы совсем переселиться к вам в пустыню... А то разрываюсь между двумя мирами, и не живу ни там, ни тут...

Он долго разглядывал меня.

— Да, это твой мир, — он показал на кипевшую за окном улицу. — Ты — его часть. Но попробуй смотреть так: ты — охотник, и перед тобой — твое угодье. Избежать «делания» нельзя, но можно обратить мир в охотничье угодье — так и поступает воин. А угодье существует для того, чтоб им пользовались. И воин, точно пират, берет и использует все, что ему нужно, с одной только разницей: он не противится и не обижается, когда другой использует его самого.


17. ДОСТОЙНЫЙ ПРОТИВНИК


11 декабря 1962 г., вторник


На рассвете, выходя из дома, дон Хуан пообещал, что сегодня я получу «дар силы» — в ловушку попадется зверек, мясо которого станет «пищей силы».

Ловушки были поставлены правильно, кролики, белки и куропатки водились в округе в изобилии, но я ничего не поймал. Дон Хуан был задумчив и молчалив. Только вечером, наконец, сказал:

— Тебе мешают...

— Кто? — удивился я.

Он посмотрел на меня и покачал головой.

— Не притворяйся, сам знаешь.

Я хотел было возразить, но передумал. Сейчас скажет: «Каталина» — это имя я слышал от него много раз.

— Пойдем домой или дождемся сумерек? — спросил он.

Он как будто ждал моего решения. Мне хотелось уйти, но ответить я не успел.

— Ну-ка сядь, — велел дон Хуан. — Уйти, конечно, проше и, может быть, даже умнее. Но тут особый случай, и нам лучше остаться. Зрелище будет как раз для тебя.

— Какое зрелище?

— Ты увидишь ту, кто мешает тебе охотиться,

— Вы меня пугаете...

— Это не я пугаю, — засмеялся он, — а женщина, что рышет по округе.

Он умолк и посмотрел на меня, точно проверяя, как подействовали его слова. Я признался, что мне страшно.

Примерно месяц назад я впервые встретился с женщиной-магом по имени Каталина. Дон Хуан уверял, что она ищет его смерти, и он один не в силах ее укротить — только поэтому я и согласился на ту опасную встречу. Позже дон Хуан признался: Каталина никогда ему не угрожала, он все выдумал, чтобы только завлечь меня. Я, конечно, вскипел. У дона Хуана, как всегда, нелады с этикой... В ответ на упреки он затянул, по своей привычке, мексиканскую песенку, совершенно дурацкую. Пел он очень потешно, подражая известному артисту, и я не мог удержаться от смеха.

— Вот что я тебе скажу, — заговорил он, наконец. — Если бы нас не завлекали обманом, мы бы ничему не научились. Так было со мной, и с другими будет. Искусство «благодетеля» в том и состоит, чтобы подвести ученика к правильному пути и выдумкой заставить ступить на него. Я тебя уже не раз обманывал. Помнишь, как я пробудил в тебе охотничий дух? Ты сам признался, что охота для тебя интереснее, чем лекарственные растения; чтобы стать охотником, ты с готовностью шел на многое такое, на что вряд ли согласился бы, изучай мы растения. Теперь тебе предстоит сделать нечто гораздо более трудное — чтобы выжить...

Он глянул на меня и вдруг разразился хохотом.

— Бред какой-то, — сказал я. — Ведь мы с вами здравомыслящие люди...

— Говори о себе, — оборвал он.

— Почему же? Никогда не встречал такого здравомыслящего, разумного человека, как вы.

— Не будем спорить, пусть так. И что же дальше?

— А то: зачем ввязываться в сомнительную историю, встречаться с этой ведьмой?

— Слушай, ты, разумный человек! — резко заговорил он. — Ты воображаешь, будто хорошо разбираешься в жизни. Но так ли это? Ты судишь лишь по человеческим поступкам, весь твой опыт ограничивается поведением людей. А целый таинственный мир остается тебе неведом.

Он знаком приказал следовать за ним, к машине, и мы поехали в ближайший мексиканский городок. Зачем — я не спрашивал.

Он велел остановиться у ресторана, и дальше мы пошли пешком — мимо автобусной станции, к магазину. Дон Хуан шел справа, показывая дорогу. Вдруг мне показалось, что и слева от меня кто-то шагает. Но я не успел посмотреть: дон Хуан нагнулся, словно подбирая что-то с земли, а выпрямляясь, подхватил меня под мышки и почти волоком потащил обратно к машине. Я долго тыкал ключом, а он все держал меня за руку. Усадил меня в машину, и только потом забрался сам.

— Поезжай потихоньку, остановишься у магазина.

Когда я затормозил, дон Хуан кивком головы указал на то место, где схватил меня. Там стояла Каталина. Я невольно вздрогнул. Она подошла ближе и дерзко уставилась на нас. Я придирчиво оглядел ее — красивая женщина лет тридцати, смуглая, плотная и, видимо, очень сильная. Лицо круглое, скуластое, две черные, как смоль, косы.

— Подождем, пусть подойдет, — прошептал дон Хуан.

Она сделала еще несколько шагов к машине. Я улыбнулся, помахал — в ней не было ничего отталкивающего, неприятного. Она засмеялась в ответ и смущенно, как девочка, прикрыла рукой рот. Мне отчего-то стало весело. Я повернулся к дону Хуану, собираясь сказать об этом, но тот завопил:

— Не поворачивайся к ней спиной!

Я поспешно взглянул на женщину. Она улыбалась, белели крупные, ровные зубы. Но теперь в ее лице появилось что-то жуткое, черные глаза смотрели холодно, враждебно.

По спине у меня пробежала дрожь. Дон Хуан разразился долгим хохотом, а женщина медленно пошла прочь, исчезла в толпе. Я тронул машину.

— Если не научишься защищаться, Каталина раздавит тебя, как клопа,— сказал дон Хуан. — Она и есть тот достойный противник...

Дон Хуан предупредил, что нам будет дан знак, и тогда мы поймем, что делать с той, которая мешает нам охотиться.

— Вороны подскажут, где ее ждать, — он оглядел окрестности, — Во всяком случае, не здесь.

И мы тронулись в путь, на восток. Было уже довольно темно. Вскоре из-за высоких кустов выпорхнули две вороны и, пролетев над нами, скрылись за холмом.

— Вот и нам туда, — заключил дон Хуан.

У юго-восточного склона он выбрал тесную, почти круглую площадочку и принялся очищать ее от веток.

Помогать и разговаривать запретил. Управившись, поставил меня в центр круга, спиной к холму и лицом на юг, и шепнуЛ:

— Повторяй за мной.

И стал притоптывать правой ногой: семь раз медленно, три раза быстро. Я подстроился и спросил, тоже шепотом:

— А зачем это?

Он объяснил, что мы изображаем кроличий бег, ловец непременно выйдет на этот звук. Сам дон Хуан бросил топать, лишь рукой отбивал ритм. Порой он, склонив голову, прислушивался. Иногда приказывал замереть и с минуту стоял весь подобравшись, готовый броситься на невидимого врага: казалось, каждая жилка в нем дрожала от напряжения.

Я огляделся вокруг. На потемневшем небе не различить было облаков; неясно чернели холмы, кусты, камни, все расплывалось смутными пятнами.

Издалека донесся вопль — звериный, а может, птичий. Я не заметил в нем ничего особенного, но дон Хуан, стоявший совсем со мной рядом, вздрогнул всем телом.

— Вот оно... — прошептал он. — Ну-ка, потопочи еще, да будь начеку. Она здесь.

Я яростно затопал, и дон Хуан остановил меня.

— Не спеши, а то спугнешь. Спокойно, не теряй головы...

И принялся отбивать рукой ритм. Когда он остановил меня во второй раз, я опять услышал тот же вопль, но уже ближе — будто кричала, пролетая над нашим холмом, птица. Дон Хуан велел продолжать. Через минуту слева от меня раздался треск — так крупный зверь пробирается в зарослях. Медведь? Я тут же сообразил, что в пустыне нет никаких медведей, но все же сжал руку дону Хуану. Он улыбнулся, приложил палец к губам. Тихонько толкнул меня и, показывая куда-то вверх, развернул лицом к темнеющему холму. Я стал вглядываться, и тут надо мной нависла огромная, зловещая тень. Вскрикнув, я повалился на спину. Тень помаячила, резко чернея на фоне густо-синего неба, пролетела над нами и с тяжким хрустом обрушилась в кусты. И снова раздался тот самый жуткий вопль...

Дон Хуан помог мне подняться и повел в темноту, к ловушкам. Велел разобрать их й закинуть подальше в заросли. Домой мы шли молча.

— Что именно тебе непонятно? — спросил дон Хуан, когда я потребовал объяснений.

— Что это было такое?

— Не «что», а «кто». Это был человек, ты и сам знаешь, не притворяйся.

Но у меня имелась своя версия происшедшего. Очевидно, кто-то запустил с холма воздушного змея — тень походила на змея очертаниями, — а другой человек, прятавшийся в кустах, притянул его веревкой к земле.

Дон Хуан внимательно выслушал, а потом разразился таким хохотом, что даже слезы потекли у него по щекам.

— Будет валять дурака, — сказал он. — Ведь ты видел, что это женщина?

— Вообще-то тень действительно походила на женщину в длинной, раздутой ветром юбке; но, с другой стороны, похоже и на змея...

Дон Хуан отказался разговаривать дальше.

На следующий день он ушел по каким-то таинственным делам, а я отправился в соседнюю деревушку, к знакомым индейцам.


12 декабря 1962 г., среда


В деревушке индейцев-яки я узнал, что мексиканец, хозяин местной лавки, договорился, что из города пришлют напрокат проигрыватель с пластинками, и собирается устроить фиесту в честь Девы Гваделупской. Привезти и наладить проигрыватель должен был Хулио, торговец, — он приезжал дважды в месяц, продавал в кредит всякие мелочи.

Хулио подсоединил проигрыватель к генератору, дающему ток для лавки, проверил, все ли исправно и, вывернув громкость на полную мощность и велев ничего не трогать, стал перебирать пластинки.

— Между прочим, у меня каждая царапина на учете, — предупредил он лавочника.

— Это ты моей дочери скажи, — ответил тот.

— За пластинки не дочь отвечает, а ты.

— Но менять-то будет она...

Хулио сказал, что ему все равно, кто будет менять, главное — кто заплатит за попорченные. Разгорелся спор. Побагровевший Хулио то и дело обращался к группе индейцев, собравшихся у лавки, отчаянно вздымал руки, гневно двигал бровями. И наконец потребовал у мексиканца денежный заклад. Стали рядиться, сколько платить за разбитую пластинку. Торговец требовал полную цену, как за новую, и лавочник, рассвирепев, принялся выдергивать из генератора провода. Праздник явно срывался.

Старик Блас, в чьем доме я остановился, громко посетовал: даже в такой большой религиозный праздник, как день Девы Гваделупской, нет индейцам счастья...

Я хотел было вмешаться и предложить свои услуги, но Блас уверил, что если я внесу заклад, лавочник нарочно переколотит половину пластинок.

— Он, негодяй, всех обдирает. Вот и пусть платит сам...

Странное дело, но и другие индейцы были на стороне Хулио. После долгих препирательств спорщики столковались: денег лавочник не дал, но признал, что в случае чего, должен будет ответить и за пластинки, и за проигрыватель.

Торговец оседлал свой мотоцикл и, подняв тучу пыли, рванул к видневшимся в отдалении домикам. Хочет перехватить покупателей, пока они не добрались до лавки и не спустили все деньги на спиртное, заметил Блас. Тут же из-за угла выскочили несколько индейцев. Все засмеялись. На них-то Хулио больше всего и надеялся, снова пояснил старик.

Скоро праздник начался. Хозяйская дочка поставила пластинку: сначала что-то пронзительно заскрипело, потом взвилась труба, зазвенела гитара. Собственно, в оглушительной музыке и состояла главная радость. Дочь лавочника и еще три девушки танцевали с мексиканцами; индейцы же только смотрели, потягивая дешевую текилу, и были вполне довольны. Стараясь сойти за своего, я угощал всех подряд, расхаживал по площадке, много разговаривал. Все шло хорошо, но потом индейцы заметили, что сам я ничего не пью, и как-то разом насторожились, стали косо поглядывать.

Мексиканцы, нагрузившиеся не хуже индейцев, обнаружили, что я к тому же и не танцую, и тоже оскорбились. Один даже схватил меня за руку и потащил к проигрывателю; кто-то протянул полный стакан текилы, предлагая выпить одним махом, доказать, что я — настоящий «мачо», мужчина.

Я расхохотался, притворяясь, что мне очень весело, и заявил: сначала потанцую, а потом уж и выпью. Какой-то юноша выкрикнул название танца, девушка стала искать пластинку. Ставила она ее с трудом, вполпьяна, хоть открыто никто из женщин не пил. Грянула музыка, но юноша завопил, что это не твист, и все, отхлынув от меня, дружно принялись рыться в куче пластинок. Я воспользовался моментом и нырнул в кусты.

Отбежав от освещенной площадки, я замер. Пожалуй, самое время пробраться к машине да и ехать домой... И я направился к жилищу Бласа. Танцоры, похоже, никак не могли сыскать нужную пластинку, из динамика рвался один хрип; но вот сыпанул быстрый твист... Должно быть, теперь все обернулись к тому месту, где я только что стоял. Я расхохотался.

По дороге, навстречу мне, видимо, к лавке, шли несколько человек. Я знал их, и мы остановились поболтать. Я сказал, что праздник удался.

Потом встретились еще двое, незнакомых, мы просто поздоровались. Музыка еще была слышна, свет из окон лавки чуть рассеивал мрак беззвездной ночи. Дом Бласа был уже рядом, я прибавил шагу. У поворота, на левой обочине, кто-то сидел на корточках и, казалось, отправлял естественную потребность. Я удивился: обычно индейцы заходят подальше в заросли. Может, пьяный? Поравнявшись, я поздоровался. Ответом мне был жуткий, хриплый, нечеловеческий вопль. Волосы у меня встали дыбом, я не мог шевельнуться. Опомнившись, быстро пошел прочь. Но не утерпел, оглянулся: фигура приподнялась — это была женщина. Она наклонилась вперед и зашагала, а потом, отталкиваясь двумя ногами сразу, запрыгала следом. Я бросился бежать, но она легко догнала меня и поскакала сбоку, чуть сзади, а у самого дома вырвалась вперед и почти коснулась меня. Я перепрыгнул через канаву, толкнул ветхую дверь.

Оказалось, Блас уже вернулся. Рассказ о призраке не произвел на него впечатления.

— Это тебя наши разыграли. Мы, индейцы, любим посмеяться над чужаком.

Но я не успокоился и на следующий день поехал к дону Хуану. Рассказал всю историю, упомянув и слова Бласа. Дон Хуан нахмурился.

— Ты старика не слушай, — сказал он, — он в жизни магов ничего не понимает... Как же ты сразу не догадался, что дело серьезное — ведь призрак сидел слева. И бежать тебе не надо было...

— Да не стоять же с ним рядом...

— Вот именно, что стоять! Только это И спасает воина, когда он встречается с достойным противником.

— При чем тут противник?

— При том, что ты еще раз встретился с ним, вернее, с ней. Она идет по пятам, выжидает твоей промашки. Вчера ты едва ускользнул.

Мне стало страшно.

— Всё ваши забавы... Жестоко подвергать человека такому риску, — упрекнул я.

— Обыкновенного человека — жестоко. Но тот, кто ступил на путь воина уже не обыкновенный человек. Кроме того, я искал тебе достойного противника вовсе не затем, чтобы позабавиться или подразнить тебя. Достойный противник вынуждает действовать; под напором Каталины тебе волей-неволей придется использовать в жизни то, чему я учил. Другого выхода просто нет.

Мы помолчали. Страх во мне нарастал. Дон Хуан попросил изобразить вопль, который я услышал в ответ на приветствие. Я попробовал — вышел какой-то ни на что не похожий рык. Дон Хуан так и покатился со смеху. Потом он велел рассказать во всех подробностях: долго ли я бежал, далеко ли была женщина, когда я ее заметил, скоро ли перешла с шага на прыжок. Я постарался припомнить.

— Индианки так прыгать не могут, — заключил он. — Они толстухи, и не пробегут столько. Ты сам — ну-ка, прыгни.

Прыжок у меня получился довольно короткий, фута в четыре; та женщина отмахивала по крайней мере в два раза больше.

— Убедился? Нужно быть начеку: она только и ждет, чтобы ты зазевался, дал слабину — тут н хлопнет по левому плечу, — озабоченно проговорил дон Хуан.

— Что же делать?

— Во всяком случае — не ныть. Сейчас очень важно выработать жизненную стратегию.

Помолчав, дон Хуан спросил, не болит ли у меня за ушами или в затылке. Я ничего не чувствовал. Боль в этих местах означала бы, что я вел себя неправнльно и Каталине удалось навредить мне, объяснил дон Хуан.

— Вообще-то этой ночью ты все делал неправильно. Во-первых, пошел на праздник просто так, лишь бы время убить — как будто есть лишнее время! Это очень тебя ослабило.

— Что ж, и на праздник нельзя пойти?

— Ходи куда хочешь, но отвечай за свое решение. Воин все делает стратегически. И идет куда-нибудь, хоть на тот же праздник, только если это согласуется со стратегией. Он ни на минуту не расслабляется и делает только то, что считает необходимым.

Дон Хуан в упор посмотрел на меня и, прикрыв лицо руками, тихо рассмеялся.

— Ну и попал же ты в переплет! Противник наседает, и ты не можешь себе позволить действовать случайно, беспорядочно. Тебе придется научиться совершенно иному «деланию» — стратегическому, полностью изменить поведение. Когда-нибудь ты еще поблагодаришь Каталину за это. Если выживешь.

— Ничего себе! А если нет?!

— Воин гонит такие мысли. Имея дело с людьми, он следует стратегическому «деланию», а в таком «делании» нет поражений и побед, а есть только поступки.

— Что же дает стратегическое «делание»?

— Свободу. Например, на вчерашнем празднике ты вышел шутом, но не потому, что сам так хотел, — тебя так выставили. Ты не управлял ситуацией, был во власти других людей, вот и сбежал.

— А что было делать?

— Вообще не ходить туда, а если идешь — определить, зачем. Валял дурака с мексиканцами, ослабил себя — Каталина и воспользовалась... Кстати, когда ты увидел ее на дороге, твое тело сразу насторожилось, и все-таки ты заговорил. Грубая ошибка! С противником не разговаривают. Потом ты повернулся к ней спиной. Это еще страшнее. Побежал — да хуже и придумать нельзя! Каталина, видно, сама сплоховала: настоящий маг тут же тебя и прихлопнул бы...

Защита у тебя пока только одна — пляска.

— Какая пляска?

— А помнишь, «кроличий бег»? Это первое движение пляски, которую воин выстраивает и совершенствует всю жизнь и в последнюю минуту покажет смерти.

В голове у меня вдруг прояснилось, я стал соображать. С одной стороны, первая встреча с Каталиной была реальна, эта женщина существует на самом деле и, вполне возможно, преследует меня. С другой — вчерашнее происшествие совершенно невероятно; не сам ли дон Хуан все подстроил?..

Дон Хуан взглянул на небо и сказал, что мы, пожалуй, еше успеем навестить Каталину. Опасности никакой, уверил он, только проедем мимо дома.

— Посмотришь на нее и решишь окончательно, ее ли вчера видел.

У меня тут же вспотели ладони, пришлось вытереть их носовым платком. Мы сели в машину и скоро, по указанию дона Хуана, свернули с шоссе на грунтовую дорогу. Я ехал прямо посередине, между глубокими колеями, что пробили тяжелые грузовики. Пыль толстым слоем оседала на стекле; в днище то и дело звонко били камешки, крупный гравий. У небольшого мостика дон Хуан попросил замедлить ход. Сидевшие на обочине четверо индейцев помахали нам; вроде бы, я их не знал. За мостом дорога плавно повернула.

— Приехали, — дон Хуан кивнул на дом, белевший за высоким бамбуковым забором, и велел развернуться и остановиться посередине дороги.

Прошло минут десять. Время тянулось невыносимо. Дон Хуан молча, не шевелясь, смотрел на дом.

— Вот она, — сказал он.

В черном дверном проеме смутно обозначился женский силуэт. Потом женщина вышла на порог; я не спускал с нее глаз. Дон Хуан приказал ехать, и я послушно тронул машину. Я мог бы поклясться, что видел вчера именно эту женщину!

Примерно через полчаса, когда мы уже катили по шоссе, дон Хуан спросил:

— Ну что, это она?

Я долго думал, как ответить. Сказать просто «да» было страшно.

— Не уверен, вчера было слишком темно...

Он рассмеялся и легонько потрепал меня по затылку.

— Скажи честно: ведь узнал?

Я не успел ответить — он тут же приложил палец к губам и прошептал:

— Разговаривать бессмысленно; если хочешь выдержать напор Каталины — действуй, используй все то, чему я тебя научил.



ПУТЕШЕСТВИЕ В ИКСТЛАН


18. МАГИЧЕСУКОЕ КОЛЬЦО СИЛЫ


В мае 1971 года я, еще будучи учеником дона Хуана, посетил его в последний раз. Все десять лет, что мы знали друг друга, я всегда ездил к дону Хуану в одном и том же настроении — предвкушал удовольствие, которое всегда доставляло мне его общество.

У него оказался его друг дон Хенаро, маг из индейского племени мазатеков. Дон Хенаро гостил у него и в мой прошлый приезд, полгода назад. Я задумался: неужели он прожил тут все это время? Я уже собрался спросить, но дон Хенаро сам объяснил, что приехал недавно: во-первых, наша северная пустыня пришлась ему по душе, а во-вторых, нужно было повидаться со мной.

— Я приехал из-за тебя, — сказал дон Хенаро.

— Точно, — подтвердил дон Хуан.

Они оба засмеялись, будто скрывали какую-то тайну.

Я напомнил, как в прошлый раз дон Хенаро помогал мне «остановить мир», и как мне стало от этого худо. Я ненароком дал понять, что побаиваюсь его. Он забился в припадке неукротимого смеха, задергал, точно ребенок, ногами в воздухе. Дон Хуан отводил взгляд и тоже смеялся.

— Вы ведь не будете мне больше помогать, дон Хенаро? — спросил я.

От хохота дон Хенаро катался по полу... Затем он лег на живот и как бы поплыл. В эту минуту я понял, что пропал. Нутром почувствовал — это конец. И так как я уже имел случай встретиться с доном Хенаро и вообще склонен преувеличивать опасность, то решил, что это, быть может, конец моей жизни.

В нашу предыдущую встречу дон Хенаро пытался подтолкнуть меня к «остановке мира». Но действовал он так странно и так прямолинейно, что дон Хуан сам велел мне уехать. Дон Хенаро показывал мне силу совершенно необыкновенным, перевернувшим все мое представление о жизни способом; вернувшись домой, я в смятении перечитал ранние записи бесед с доном Хуаном и в меня таинственным образом вселилось какое-то новое чувство. Но только теперь, увидев, как дон Хенаро плавает по полу, я окончательно осознал эту перемену.

Плавание стояло в одном ряду с прочими виденными мной странными, сбивающими с толку поступками. Плавал он так: хохоча, дергаясь всем телом и дрыгая ногами, ложился на живот, начинал загребать руками; теперь он, точно на доске с колесиками, ловко ползал по всему дворику.

Дон Хенаро и раньше так забавлялся, и дон Хуан уверял, что я каждый раз вот-вот должен был «увидеть». Не удавалось мне это из-за стремления рационально объяснить действия дона Хенаро. На этот раз я был наготове и даже не пытался ничего понять. Я просто смотрел, и все же не мог побороть замешательства. А он все скользил, терся о землю животом и грудью. Глаза у меня начали сами собой скашиваться, на душе вдруг стало беспокойно: я почувствовал, что если не попытаюсь объяснить происходящее, то «увижу». Я так встревожился, что в какой-то мере вернулся к прежней точке, вновь попался в ловушку рационального.

Дон Хуан, должно быть, следил за мной — внезапно хлопнул по плечу, и я оглянулся. Когда же я снова повернулся к дону Хенаро, тот стоял совсем рядом со мной, чуть склонив голову и почти касаясь подбородком моего правого плеча. Секунду я смотрел на него, потом задним числом испугался и отскочил.

Он забавно изобразил на лице удивление, и я засмеялся. Но сразу почувствовал, что смеюсь не так, как всегда. Что-то сжималось и разжималось в животе, все тело сотрясалось в такт смеху. Дон Хенаро приложил мне к животу руку, и нервная дрожь унялась.

— Карлушка такой несдержанный! — воскликнул он, точно сам был идеально воспитан.

И, подражая дону Хуану, добавил: 

— Разве ты не знаешь, что воин никогда так не смеется?

Он так точно уловил манеру дона Хуана, что я засмеялся еще пуще.

Затем они оба куда-то ушли.

Вернувшись часа через два, уже около полудня, они молча уселись на землю во дворике. Оба были какие-то вялые, сонные, долго сидели не двигаясь, но, казалось, им хорошо и покойно. Рот у дона Хуана был приоткрыт, точно он и вправду заснул, но большие пальцы сцепленных на коленях рук выбивали неведомый ритм.

Я же ерзал, садился то так, то этак... Наконец устроился удобно и тоже затих. Видимо, я уснул. Разбудил меня смешок дона Хуана. Я открыл глаза: они оба смотрели на меня.

— Ты, Карлос, если не разговариваешь, так спишь, — посмеиваясь, сказал дон Хуан.

— Ваша правда,— согласился я.

Дон Хенаро откинулся на спину и задрыгал ногами в воздухе. Я испугался, что он снова примется за свои штучки, по он скоро уселся в прежнюю позу, скрестив ноги.

— Пора тебе кое о чем рассказать, — начал дон Хуан. — О кубическом сантиметре удачи. Всякому человеку — неважно, воин он или нет — дается этот кубический сантиметр. Отличается же воин от обыкновенного человека тем, что знает об этом и этого ждет, старается быть всегда наготове. Воин должен быть быстр и ловок — счастье нельзя упустить... Удача, счастье, личная сила, называй как хочешь, — это особое состояние мира. Как если бы мы вдруг заметили торчащий из земли прутик, который просит: «Сломай меня». Обычно нам недосуг, мы заняты делами или просто несообразительны и ленивы, и не понимаем, что это и есть кубический сантиметр счастья. А воин всегда начеку, он напряжен, быстр, поворотлив — и успевает его ухватить.

— А ты живешь напряженно? — резко спросил меня дон Хенаро.

— Да, — уверенно ответил я.

— И сможешь ухватить кубический сантиметр счастья? — с сомнением спросил дон Хуан.

— Кажется, я к этому готов...

— А мне кажется, ты готов только к тому, что тебе известно, — заметил дон Хуан.

— Может, я и неправ, но, по-моему, я никогда еще не был так бдителен, — сказал я искренне,

Дон Хенаро одобрительно кивнул.

— Да, — пробормотал он себе под нос, — Карлушка всегда напряжен, всегда наготове...

Я понял, что надо мной подшучивают. Наверное, не понравилась моя самоуверенность.

— Не подумайте, что я хвастаю, — сказал я.

Дон Хенаро поднял брови и, раздувая ноздри, сделал вид, что пишет.

— По-моему, Карлос и вправду напряжен, — обратился дон Хуан к дону Хенаро.

— Пожалуй, даже чересчур...

— Пожалуй, — согласился дон Хуан.

Я не знал, что сказать, и молчал.

— А помнишь, как я испортил твою машину? — как бы невзначай спросил дон Хуан.

Вопрос был неожиданный, совсем не относящийся к делу. Как-то раз я действительно долго не мог завести машину — пока дон Хуан не сказал, что сейчас мотор заведется.

Я ответил, что такое забыть трудно.

— А ведь это безделица, — небрежно заметил дон Хуан. — Сущая безделица. Верно, Хенаро?

— Верно, — равнодушно бросил дон Хенаро.

— Ничего подобного, — возразил я. — То, что вы сделали, совершенно выходит за рамки моего понимания.

— Это еще ни о чем не говорит, — отпарировал дон Хенаро.

Они расхохотались, дон Хуан похлопал меня по спине.

— Хенаро может сделать кое-что поинтереснее, — сказал он. — Верно, Хенаро?

— Верно, — ответил дон Хенаро, по-детски надувая губы.

— Что же? — пытаясь остаться спокойным, спросил я.

— Угнать твою машину! — крикнул дон Хуан и добавил прежним тоном: — Верно, Хенаро?

— Верно! — завопил тот.

Я невольно вздрогнул и даже отскочил в сторону. В жизни не слышал такого громкого голоса...

— Как это — угнать?

— Хенаро, как это? — спросил дон Хуан.

— А так: сяду за руль, заведу мотор и уеду, — ответил дон Хенаро, безуспешно стараясь казаться серьезным.

— А ну-ка, Хенаро, попробуй, — шутливо попросил дон Хуан.

— Сделано! — доложил дон Хенаро, хмурясь и искоса поглядывая на меня.

Когда он хмурился, брови у него изгибались, как две волны, а взгляд становился пронзительным.

— Отлично, — одобрил дон Хуан. — Пойдемте, посмотрим на машину.

— Да. да! Посмотрим на машину! — эхом повторил дон Хенаро.

Они очень медленно поднялись с земли. Секунду я сидел в нерешительности. Дон Хуан знаком велел мне встать.

Мы стали подниматься на пологий холм возле дома. Они шли по обе стороны от меня — дон Хуан справа, а дон Хенаро слева, — шага на два-три впереди, так что я их все время видел.

— Посмотрим на машину, — снова повторил дон Хенаро.

Дон Хуан взмахивал рукой, будто прял невидимую нить или нахлестывал кнутом кого-то идущего впереди; дон Хенаро делал то же и все твердил: «Посмотрим на машину». На ходу они чуть подпрыгивали и шагали шире обычного. Дон Хуан никогда раньше так не кривлялся, было неловко на него смотреть.

Мы достигли вершины холма, и я взглянул вниз — там, у подножия, я оставил машину, сейчас до нее должно было быть всего ярдов пятьдесят. В животе у меня что-то оборвалось. Машины не было! Я сбежал с холма, огляделся — нету! Я растерялся, не знал, что и думать.

Машину я оставил здесь с утра, как приехал, а с полчаса назад приходил сюда за новой тетрадью. Тогда я хотел было опустить стекла, потому что стояла страшная жара, но в воздухе вились тучи москитов, и я передумал.

Я снова огляделся. Не верилось, что машины нет. Я прошелся до края пустой плоской площадки. Дон Хуан и дон Хенаро подошли ко мне и тоже стали вглядываться вдаль — не видно ли машины. Я сразу почувствовал сильное раздражение. Они, видимо, эаметили это и принялись ходить вокруг меня, взмахивая руками, точно месили тесто.

— Хенаро, как ты думаешь, что случилось с машиной? — кротко спросил дон Хуан.

— Я ее угнал, — ответил дон Хенаро и совершенно удивительным образом показал, как водят машину. Согнул ноги в коленях, как бы сел, и застыл; потом перенес тяжесть на правую ногу, а левой нажал на воображаемую педаль сцепления и зарычал, подражая звуку мотора. В довершение всего он притворился, что на дороге попалась яма, машину сильно подбросило — вышел точный портрет неумелого водителя, судорожно сжимающего руль, прыгающего в кресле.

Представил он все это отлично, и дон Хуан так хохотал, что долго потом не мог отдышаться. Я с удовольствием повеселился бы вместе с ними, но мне никак не удавалось успокоиться. Было страшно, тоскливо. Меня жгла необычайная тревога, и я стал пинать валявшиеся на земле камешки — сначала потихоньку, потом все сильнее, озлобляясь, теряя над собой власть — во мне вдруг вспыхнула настоящая ярость. Точнее, словно подступила извне... Рассеялась она столь же таинственно. Я глубоко вздохнул, и мне стало легче.

Я не решался взглянуть на дона Хуана. Было стыдно, и в то же время хотелось смеяться. Дон Хуан подошел и похлопал меня по спине, а дон Хенаро обнял за плечи.

— Ничего, ничего, — сказал дон Хенаро. — Не сдерживайся. Разбей себе нос в кровь. Потом выбей камнем зуб. Сразу полегчает. А не поможет — вон на том большом валуне тем же камнем раздави себе яйца.

Дон Хуан усмехнулся. Я сказал, что мне стыдно за свое глупое поведение: сам не понимаю, что со мной делается. Дон Хуан возразил, что тут и понимать нечего, с моей стороны все это притворство, а из-за притворства возникает и злость.

Дон Хенаро был необычно ласков: то и дело похлопывал меня по спине.

— Ничего, со всяким бывает, — заключил дон Хуан.

— Как это, дон Хуан? — подделываясь под мой голос и мою манеру задавать вопросы, спросил дон Хенаро.

Дон Хуан принялся городить всякий вздор: «Когда мир переворачивается с ног на голову, мы переворачиваемся с головы на ноги, а когда мир переворачивается с головы на ноги, мы переворачиваемся с ног на голову. Когда же и мир, и мы переворачиваемся с головы на ноги, нам кажется, что мы персворачиваемся с ног на голову...» Он нес всякую ерунду, а дон Хенаро изображал, как я за ним все это записываю: раздувая ноздри и не спуская с дона Хуана широко раскрытых глаз, строчил в невидимой тетради. Он точно подметил мою привычку писать вслепую, не нарушая хода беседы. Вышло и в самом деле чрезвычайно смешно.

Их хохот немного меня успокоил, я воспрянул духом и тоже засмеялся. Но тут же осекся и вновь ощутил тревогу и раздражение.

Происходило небывалое. Логика была тут бессильна. Но ведь я видел: машины нет... Мелькнула мысль — как всегда, когда дон Хуан ставил меня перед таинственным явлением, — что меня попросту надувают. Под давлением таинственных обстоятельств мой рассудок невольно свернул на проторенную дорожку. Я принялся соображать, сколько помошников понадобилось бы дону Хуану и дону Хенаро, чтобы поднять и унести машину. Я был совершенно уверен, что хорошо запер двери и поставил машину на тормоза, сдвинуть ее с места можно было, только подняв на руках. Но найти в округе нужное количество крепких мужчин невозможно. Другое дело, если они договорились с кем-то, и тот, разбив стекло, забрался в машину, завел ее с помощью проволоки и отогнал. Однако придумать такое им было не по силам, в технике они понимали мало. Оставалось единственное объяснение — гипноз. И в самом деле, движения их были необычны и весьма подозрительны... Я стал размышлять. Если меня гипнотизируют, значит, сознание мое замутнено. Я уже знал по опыту, что в подобном состоянии нельзя уследить за течением времени — при всех испытанных мной переживаниях необычной реальности в отсчете времени случались провалы, и я пришел к выводу, что если оставаться начеку, можно такой провал заметить. Например, я смотрю на горы, а в следующий момент — уже на долину, в противоположном направлении, но как повернулся, не помню. Я решил, что если и сейчас случится нечто подобное, исчезновение машины можно будет объяснить гипнозом. Нужно лишь не давать себе спуску и придирчиво вглядываться в каждую мелочь.

— Где же моя машина? — спросил я.

— Хенаро, где машина? — спросил дон Хуан.

Дон Хенаро стал лихорадочно переворачивать камешки и заглядывать под них. Так он пересмотрел все камни на площадке; иногда притворялся, что сердится, и ногой отбрасывал камень в кусты.

Дону Хуану, видимо, все это ужасно нравилось. Он то и дело прыскал, похохатывал; обо мне точно забыли.

Дон Хенаро в притворном отчаянии отшвырнул очередной камешек, и тут на глаза ему попался объемистый валун, единственный большой камень на площадке. Дон Хенаро попытался перевернуть его, но валун был слишком тяжел и прочно сидел в земле. Дон Хенаро тужился, кряхтел и, наконец, обливаясь потом, уселся на валун и позвал на помощь дона Хуана.

Тот повернулся ко мне и, лучезарно улыбаясь, сказал:

— Пойдем, поможем Хенаро.

— А что он делает?

— Ищет машину,— небрежно ответил дон Хуан.

— Господи! Да не под камнем же!

— Господи! Да отчего же не под камнем? — крикнул дон Хенаро, и оба они покатились со смеху.

Мы и втроем не смогли сдвинуть валун. Дон Хуан предложил сходить домой и принести какое-нибудь бревно — будет рычаг.

По дороге я сказал, что они занимаются чепухой; что именно они со мной делают, я не знаю, но делать это совсем необязательно.

Дон Хенаро неотрывно смотрел на меня.

— Хенаро — упрямец вроде тебя, от своего не отступится, — невозмутимо сказал дон Хуан. — Ты сам говорил: если тебе что понадобится, из-под земли достанешь. Вот и он такой — из-под камня достанет.

Дон Хенаро сказал, что дон Хуан попал в точку: он, Хенаро, и вправду хочет походить на меня. Он раздул ноздри, в глазах его мелькнул безумный огонек.

Дон Хуан захлопал в ладоши и бросил шляпу оземь.

Мы долго бродили вокруг дома в поисках подходящего рычага. Наконец дон Хенаро отыскал длинное и толстое бревно — кусок балки, взвалил его на плечо. Мы поднялись по пологому склону; последний поворот — и покажется площадка. И тут меня осенило. Сейчас я найду машину! Я обогнал своих спутников и в одиночестве глянул вниз с откоса. Машины не было...

Дон Хуан и дои Хенаро, должно быть, угадали мою мысль. Громко хохоча, они бросились следом.

Мы спустились с холма, и они тотчас принялись за работу. Несколько минут я в недоумении наблюдал за ними. Они и вправду пытались перевернуть валун и посмотреть, нет ли там машины... Обливались потом, крякали, пыхтели, дон Хенаро даже подвывал, как койот. Я не выдержал и тоже стал к рычагу... Они оба были необыкновенно крепкие, мускулистые, особенно дон Хуан. Я рядом с ними казался хилым мальчишкой.

Скоро и с меня пот лил градом. В конце концов мы перевернули валун. Дон Хенаро придирчиво и невыносимо долго изучал опустевшее земляное ложе.

— Машины здесь нет, — объявил он.

И оба буквально свалились на землю от хохота. Закрыв руками лицо, дон Хуан корчился в приступах смеха.

Мы долго отдыхали, а потом дон Хенаро спросил:

— В какую сторону пойдем?

Дон Хуан указал подбородком.

— А куда мы идем? — спросил я.

— Искать машину! — без тени улыбки ответил дон Хуан.

Мы тронулись в путь; они снова шли по обе стороны от меня. Но уже через несколько шагов дон Хенаро сделал знак остановиться. На цыпочках подошел к росшему неподалеку кусту, заглянул под него и сказал, что машины здесь нет.

Мы двинулись вперед, скоро дон Хенаро снова жестом остановил нас. Встал на цыпочки, выгнул спину и, подняв руки над головой, нацелил пальцы, как когти. Он напоминал вопросительный знак. Постояв так секунду, он бросился на землю, как ныряльщик в воду, головой вниз, и вцепился в длинный прут с высохшими листьями. Осторожно поднял его, рассмотрел и снова сказал, что машины нет.

Заросли шли все гуще, и он заглядывал под кусты, забирался на низкие деревья, раздвигал ветки и каждый раз возвещал: машины здесь нет.

А я тем временем тщательно следил за своим восприятием. Оно оставалось по-прежнему непрерывным и последовательным. Я трогал камни, кусты, деревья. По очереди зажмуривая правый и левый глаз, смотрел сначала прямо перед собой, потом вдаль. Судя по всему, эта прогулка ничем не отличалась от любой другой.

Вдруг дон Хенаро улегся на живот и велел нам тоже лечь. Он сцепил руки и уперся в них подбородком. Дон Хуан сделал так же, и оба, глядя себе под нос, стали исследовать неровную поверхность земли, словно бы усеянную крошечными холмиками. Вдруг дон Хенаро, быстро взмахнув рукой, ухватил что-то. Они с доном Хуаном поспешно поднялись. Дон Хенаро вытянул сжатый кулак и сделал знак подойти ближе. Он стал медленно разжимать пальцы, и из кулака внезапно вырвалось что-то большое, черное. От неожиданности я отпрянул назад и чуть не упал. Дон Хуан поддержал меня.

— Нет, опять не машина! — пожаловался дон Хенаро. — Муха, черт ее побери... Извините...

Он неотрывно смотрел на меня — но не прямо, а искоса.

— Это была муха, верно? — спросил дон Хенаро после долгого молчания.

— Думаю, да, — ответил я.

— Не надо думать, — властно сказал дон Хуан. — Что ты видел?

— Я видел, как из кулака вылетело что-то большое, размером с ворону.

Этот ответ в точности описывал виденное мною, я не шутил, но они приняли его, кажется, как забавнейшую из шуток — просто зашлись от хохота.

— По-моему, с Карлоса на сегодня достаточно, — задыхаясь от смеха, хрипло выговорил дон Хуан.

Дон Хенаро сказал, что скоро найдет машину, он чувствует — она совсем близко. Дон Хуан заметил, что холмов многовато, здесь машину лучше бы не искать. Дон Хенаро снял шляпу, вытащил из сумки обрывок веревки и туго обмотал вокруг тульи; затем привязал к болтающейся на шляпе желтой кисточке свой суконный пояс.

— Делаю воздушного змея,— пояснил он.

Я глянул на него: шутит, конечно, В воздушных змеях я разбирался. В детстве каких только не клеил и сейчас видел, что поля у шляпы слишком тонки и не выдержат ветра, а тулья слишком высока — шляпа не взлетит.

— По-твоему, не взлетит? — спросил дон Хуан.

— Ни за что.

Но дон Хенаро невозмутимо прикручивал к шляпе длинную веревку.

Дул крепкий ветер: дон Хенаро отдал своего «шляпного змея» дону Хуану, а сам побежал вниз по склону, дернул веревку — и чертова шляпа полетела...

— Смотри, какой змей! — крикнул дон Хенаро,

Шляпа кренилась, но держалась в воздухе.

— Не отрывай взгляда от змея, — приказал дон Хуан.

На секунду у меня закружилась голова. Я вспомнил далекое детство: словно бы это я в ветреный день пускаю змея в родном городке... Я углубился в воспоминания и забыл о времени...

Вдруг я услышал крик дона Хенаро и увидел, как шляпа круто нырнула раз, другой, и упала на землю, туда, где стояла моя машина. Я даже не успел как следует разглядеть, что же произошло. Вокруг все поплыло, я никак не мог прийти в себя. Перед глазами стояла загадочная картина: шляпа то ли превратилась в машину, то ли упала на нее. Хотелось верить в последнее — что дон Хенаро лишь указал на машину при помощи шляпы. Так ли было на самом деле, не имело значения — и то, и другое выходило достаточно жутко. Однако, стараясь сохранить внутреннее равновесие, рассудком я упорно цеплялся за эту чисто условную подробность.

— Не противься, — услышал я голос дона Хуана.

Во мне словно бы что-то рождалось. Мысли и образы накатывали вольными волнами, как бывает, когда вот-вот провалишься в сон. Я в смятении смотрел на машину. Она стояла футах в ста, на каменистой плоской площадке — будто ее только что туда поместили. Я подбежал и стал ее разглядывать.

— Черт возьми! — воскликнул дон Хуан. — Да что ты на нее уставился? «Останови мир»!.. Вспомни о шляпе Хенаро!

Я взглянул на обоих своих спутников. Они смотрели неотрывно, пронзительно, с каким-то чудным выражением. У меня внезапно заболели живот и голова, и меня стошнило.

Посидев немного возле машины, я отпер дверцу, и дон Хенаро забрался на заднее сиденье. Дон Хуан тоже сел сзади, рядом с ним. Странно, обычно он садился впереди...

Я вел машину почти бессознательно, как в тумане, плохо соображая, где я и что делаю. Резало в животе, кружилась голова.

А дон Хуан и дон Хенаро смеялись, как дети.

— Долго еще ехать? — спросил дон Хуан.

Я встряхнулся и поглядел кругом. Дом был совсем близко.

— Уже подъезжаем, — еле выговорил я.

Они разразились хохотом. Били в ладоши, хлопали себя по коленам.

Подъехав к дому, я выскочил из машины, открыл им дверцу. Дон Хенаро вышел первым и стал благодарить меня: никогда, мол, ему еще не доводилось прокатиться так приятно и покойно. То же повторил и дон Хуан. Я пропустил все мимо ушей. Запер машину, доплелся до дома. И уснул под громогласный хохот дона Хуана и дона Хенаро.


19. ОСТАНОВКА МИРА


На следующий день, едва проснувшись, я пристал к дону Хуану с вопросами. Он колол за домом дрова, дона Хенаро нигде не было видно. Дон Хуан, однако, сказал, что разговаривать не о чем. Я рассказал, что за «плаваньем по полу» мне удалось наблюдать отстраненно и холодно, я не искал объяснений, но все равно не понял, что происходит. Потом, когда исчезла машина, я, наоборот, увяз в поисках логического объяснения, но ясности не прибавилось. Необходимость все понять не выдумана мной, я не усложняю дела нарочно — она сидит во мне очень глубоко.

— Это словно болезнь... — закончил я.

— Никакая это не болезнь, — спокойно возразил дон Хуан. — Это потворство. Тебе хочется все понять, и ты себе потворствуешь. На самом деле, тебе объяснений не нужно.

Но я могу существовать только в логически упорядоченном, понятном мне мире, настаивал я. Измениться в ходе нашего знакомства мне удалось только потому, что я объяснил себе, зачем нужна такая перемвмк

— Ты умен, — сказал дон Хуан после долгого молчания. — Ты всегда возвращаешься к уже известному, Но на этот раз ничего не выйдет. Тебе некуда возвращаться. Вчера Хенаро воздействовал на твое тело, вот пусть оно и разберется, что к чему.

Дон Хуан говорил как-то равнодушно; раньше такого не бывало, и я вдруг затосковал. Я сказал, что мне грустно и одиноко. Он улыбнулся, накрыл мою руку своей и легонько сжал.

— Мы оба смертны, — проговорил он мягко. — На разговоры больше времени нет. Теперь ты должен использовать «неделание», которому я тебя учил, и «остановить мир».

Он снова сжал мне руку — крепко, по-дружески, будто подтверждал, что я ему небезразличен; и в то же время была в его пожатии какая-то непреклонная устремленность.

— Вот так я влияю на тебя... — сказал он, не отпуская моей руки. — Ты должен пойти в те добрые горы. — И показал на далекую горную цепь на юго-востоке.

Он объяснил, что мне предстоит оставаться там, пока мое тело не велит уходить, и тогда я должен вернуться. Показывая, что больше говорить не о чем, пора отправляться, он легонько подтолкнул меня к машине.

— А что мне делать в горах? — спросил я.

Он молча посмотрел на меня и покачал головой.

— На разговоры нет времени, — наконец вымолвил он. Показал пальцем на юго-восток и твердо добавил: — Поезжай.

Я повел машину на юг, потом на восток, теми дорогами, которыми мы всегда ездили с доном Хуаном. Потом грунтовая дорога кончилась, я оставил машину и дальше пошел пешком. Знакомая тропинка вывела меня к плоскогорью. Я понятия не имел, что делать, и стал подыскивать стоянку. Вдруг я заметил слева от себя, в нескольких шагах, какое-то пятно — мне показалось, что земля там имеет как бы другой состав. Я вгляделся, но в чем именно состояла разница, понять не мог. Тогда я попробовал, как всегда советовал дон Хуан, «вчувствоваться».

Я стоял неподвижно, наверное, с час. Мысли становились все тише, и, наконец, внутренний монолог совсем оборвался. Потом возникло какое-то неприятное ощущение; когда я смотрел на подозрительный пятачок, оно усиливалось. Я двинулся прочь от этого явно враждебного места. Скосив глаза, я посматривал вокруг и скоро наткнулся на большой плоский камень. В камне не было ничего примечательного — ни особого цвета, ни поблескивания — и все же чем-то он нравился. Моему телу было тут приятно, уютно, и я присел отдохнуть...

Весь день, не зная, что делать и чего ждать, я бродил по плоскогорью и ближним горам. А в сумерках вернулся к своему камню. Я знал, что здесь ночевать безопасно.

На следующий день я углубился еще дальше на восток, в горы, и к вечеру вышел на горную равнину. Казалось, я уже бывал здесь. Я огляделся, но очертания вершин были мне незнакомы. Тщательно выбрав место, я присел на краю голой каменистой площадки. Тут было хорошо и покойно. Захотелось есть, но тыквенная бутыль была пуста. Тогда я попил воды, теплой и затхлой. Пожалуй, пора было возвращаться к дону Хуану, и я задумался, не пуститься ли в обратный путь прямо сейчас. Лег на живот, подложил под голову руки. Было неудобно, я ворочался и, наконец, оказался головой к западу. Солнце стояло уже низко. Глаза резало, я перевел взгляд на землю, и увидел выползшего из-за камешка большого черного жука. Он толкал катышек навоза, который был в два раза крупнее, чем он сам. Я долго наблюдал за ним. Жук не обращал на меня никакого внимания, и знай себе катил свое сокровище — спускался с ним в ямки, взбирался на бугорки. Судя по всему, он меня не замечал. Но можно ли сказать точно, мелькнуло у меня. Я принялся размышлять о том, как сильно отличается мир насекомых от мира людей. В принципе, мы с жуком живем в одном и том же мире, но видим его совершенно по-разному. Я увлеченно следил за жуком: как он поразительно силен, в какие спускается пропасти, на какие карабкается вершины!..

Долго я не сводил с него глаз. И вдруг почувствовал, что вокруг удивительно тихо, только ветер шуршит в листьях кустарника. Я поднял глаза и, сам не знаю отчего, быстро обернулся налево. На камне, лежавшем в нескольких шагах от меня, я уловил легкую тень, какое-то движение. Сначала я не обратил на это внимания, но потом спохватился: ведь слева... Еще раз резко обернулся и ясно различил на камне тень. Мне показалось, что тень тут же соскользнула на землю и впиталась в нее, как чернильная капля в промокательную бумагу. По спине пробежал холодок. Подумалось, что это смерть выслеживает нас с жуком.

Я попытался отыскать жука, но не смог. Должно быть, он уже достиг цели и уложил свой катышек в нужную ямку. Я лег на гладкий камень щекой.

Жук вынырнул из глубокой впадины и застыл всего в нескольких дюймах от моего лица. Он словно бы посмотрел на меня и заметил, что я здесь, — может быть, так же, как я только что заметил свою смерть. Меня передернуло. Значит, мы с жуком не такие уж разные, нас обоих подстерегает смерть... Меня охватил неизъяснимый восторг. Мы с жуком — равные существа, один ничем не лучше другого. Нас равняет притаившаяся за камнем, мелькающая тень смерти...

Я заплакал от счастья. Дон Хуан прав, во всем прав. Я живу в загадочном мире, я загадочен, как все прочие существа, но значу не больше, чем жук. Вытирая слезы ладонью, я вдруг увидел справа, шагах в двадцати, человека или во всяком случае что-то похожее на человеческую фигуру. Я сел и стал вглядываться. Солнце уже почти коснулось земли и слепило желтым сиянием. Тут же я услышал характерный гул — будто вдали летел реактивный самолет. Я напряженно слушал: гул окреп, перешел в резкий металлический рев, а затем снова спустился до нежного колдовского звона. Так гудит ток в проводах. Я представил такую картину: вот сближаются две заряженные электричеством сферы, или лучше два металлических куба, — трутся друг о друга и с глухим стуком, совпав гранями, застывают... Я снова попытался рассмотреть незнакомца, но различил лишь темный силуэт за кустами. Я приставил ладонь козырьком к глазам, солнечный блеск исчез, и я понял: это оптическая иллюзия, игра света в листве.

Я отвел взгляд и заметил, что по равнине, примерно там, где мне привиделся человек, неторопливо бежит койот. Он пробежал ярдов пятьдесят на юг, затем остановился и повернул ко мне. Я несколько раз крикнул, чтобы спугнуть его, но он все приближался. На секунду я испугался. Не бешеный ли? Не набрать ли камней — может, придется отбиваться? Но когда койот подбежал ближе, я увидел, что он вовсе не возбужден, а напротив, совершенно спокоен. Он стал всего футах в пяти, потом подошел еще ближе. Его карие глаза смотрели смело, приветливо и ясно. Я ошеломленно присел на камень. Койот стоял совсем рядом — я мог бы до него дотронуться, а ведь дикие звери никогда не подходят так близко. В голову мне пришло одно: с ним надо поговорить. И я заговорил с ним, как если б это был ласковый пес. И мне показалось, что он тоже что-то «сказал». Я мог бы поклясться! Я растерялся, но обдумывать было некОгда — койот снова что-то «сказал». Он не выговаривал слов, как человек; скорее, я «чувствовал», что он «разговаривает». Бывает, домашние животные как бы общаются с хозяином, но тут было совсем другое. Койот по-настоящему говорил, чуть ли не передавал свою мысль связными словами.

— Как поживаешь, койотик? — спросил я.

И, мне кажется, услышал:

— Хорошо. А ты?

Койот еще раз повторил свои слова, и я резко вскочил на ноги. Он не пошевельнулся, даже не вздрогнул. Глядя по-прежнему приветливо, ясно, он лег и, мотнув головой, сказал:

— Ты чего испугался?

Я сел напротив, и мы повели необыкновенную беседу. Под конец он спросил, зачем я пришел сюда. Чтобы «остановить мир», объяснил я.

— Que bueno! — одобрил койот, и тут только я понял, что он говорит сразу на двух языках: существительные и глаголы у него английские, а предлоги, союзы и всякие восклицания испанские. У меня мелькнула мысль, что это американский койот, но мексиканского происхождения. Я расхохотался над этим вздором — надрывно, почти истерически. Я вдруг осознал всю невозможность происходящего, и рассудок мой дрогнул. Койот поднялся, наши глаза встретились. Я неотрывно смотрел на него, он будто притягивал меня взглядом. И вдруг весь заблестел, засветился... Казалось, это не явь, а лишь мое воспоминание: десять лет назад, под воздействием пейота, я видел, как собака обратилась в удивительное, искрящееся существо. Воспоминание это крепко засело в душе и теперь при виде койота легко пробудилось; прежняя картина как бы наложилась на новую, и койот привиделся переливчатым, текучим, радужным. Я хотел было прикрыть рукой глаза, но не мог шевельнуться. Сверкающий койот затронул во мне какую-то глубинную струну, и тут же, будто в мгновенном взрыве, внутри высвободилась жаркая сила, наполнила меня небывалым теплом и покоем... Я застыл на месте, совсем не чувствуя тела; что-то поддерживало меня, и я не падал..

Не знаю, сколько я так простоял. Уже растаял в воздухе и радужный койот, и гора, где я находился. Я ни о чем не думал, ничего не чувствовал. Все исчезло, и я свободно парил...

Внезапно меня коснулось В обволокло что-то ласковое. Солнце... Далеко на западе слабо обозначалась горная цепь, и солнце висело теперь над самыми пиками. Глядя прямо на него, я увидел «линии мнра». Они были повсюду и шли невообразимо густо, пересекались и расходились — блестящие, белые... Поначалу я подумал, что солнце играет у меня на ресницах, и сморгнул. Но линии остались: они лежали на всем вокруг и пронзали все... Я стал оглядывать совершенно новый, необыкновенный мир. Линии я различал по-прежнему четко, даже если не смотрел на солнце.

В этом восторженном состоянии я провел на горе, наверное, всего несколько минут, пока не зашло солнце, но мне они показались вечностью. Я чувствовал, что от всего в мире, и от меня самого, исходит тепло и радость. Мне раскрылась тайна. Как она проста! На меня нахлынули неведомые прежде чувства. Никогда еще мне не было так божественно хорошо и покойно, никогда не хранила меня такая надежная рука; выразить эту тайну я не смог бы ни в словах, ни даже в мыслях, но тело мое ее знало.

Потом я заснул или, может быть, потерял сознание. Очнувшись, я поднялся с камня. Мир был обыкновенным. Темнело, и я машинально тронулся в обратный путь.

На следующее утро, добравшись до дому, я застал там одного дона Хуана. Я спросил о доне Хенаро. Выяснилось, что он где-то поблизости, ушел по делам. Я тут же принялся рассказывать о вчерашних необычайных событиях, дон Хуан внимательно слушал.

— Ты просто-напросто «остановил мир», — заключил он, когда я закончил рассказ.

После долгого молчания он добавил, что я должен поблагодарить дона Хенаро за помощь. Дон Хуан явно был мной доволен: похлопывал по плечу, посмеивался.

— И все-таки, это немыслимо — беседа с койотом... — сказал я.

— Никакой беседы не было.

— А что же было?

— Твое тело впервые смогло понять мир. Но разговаривал с тобой вовсе не койот, да и разговором это назвать нельзя.

— Но, дон Хуан, койот и в самом деле говорил!

— Послушай лучше, какую чепуху говоришь ты сам, Сколько лет у меня учишься, а ума не набрался... Вчера ты «остановил мир» и, быть может, даже «увидел». К тебе обратилось магическое существо, и твое тело смогло понять его, потому что мир рухнул.

— Мир был такой же, как сегодня...

— Нет. Сегодня тебе ничего не рассказывают койоты, и ты не видишь «линий мира». А вчера все это давалось легко, потому что в тебе самом что-то остановилось.

— Что?

— Все, что ты знал от людей о мире. С самого нашего рождения люди рассказывают нам о том, каков мир. И нам приходится видеть его так, как его рисуют люди.

Мы взглянули друг на друга.

— А вчера ты увидел мир так, как его рисуют маги, — продолжал он. — В этом мире койоты умеют разговаривать, и олени тоже — я тебе рассказывал, — и гремучие змеи, и деревья, вообще все живое... Я хочу, чтобы ты научился «видеть». Быть может, ты уже понял, что человек «видит», когда ему удается пройти между двумя мирами — миром обычных людей и миром магов. Сейчас ты застрял между ними, на полпути. Вот ты уверен, что вчера говорил с койотом. Маг, не умеющий «видеть», считал бы так же, но «видящий» знает, что верить в это — значит быть накрепко связанным с миром магов. С другой стороны, не верить в то, что койоты умеют говорить, — значит быть связанным с миром обычных людей.

— То есть, ни тот, ни другой мир не реальны?

— Напротив, оба реальны. Они воздействуют на тебя. Скажем, ты мог бы спросить койота о чем угодно, и он был бы обязан ответить. Жаль только, что на койотов нельзя полагаться, они обманщики. Такова твоя судьба — у тебя не будет надежного друга среди зверей.

И дон Хуан объяснил, что койот будет теперь сопровождать меня всю жизнь, а в мире магов это не самый лучший спутник. Другое дело, если б я поговорил вчера с гремучей змеей, змеи — замечательные друзья.

— На твоем месте я бы не доверял койоту, — добавил дон Хуан. — Но ты — другой, и, может быть, ты даже станешь койотовым магом.

— А что это за маг?

— Это маг, который многое узнает от своего брата-койота.

Я хотел порасспросить его подробней, но он прервал меня.

— Ты видел «линии мира». И радужное существо. Теперь ты почти готов к встрече с союзником. Человек, которого ты приметил в кустах, — союзник. Ты слышал: он ревел, как реактивный самолет. Он будет ждать на краю равнины, и на эту равнину я отведу тебя сам.

Мы долго молчали. Дон Хуан сидел сцепив руки на животе, и едва заметно пошевеливал большими пальцами.

— Хенаро тоже придется пойти с нами, — вдруг добавил он. — Потому что это он помог тебе «остановить мир».

Дон Хуан пристально взглянул на меня и засмеялся:

— Скажу тебе еще одно, сейчас это важно: Хенаро не забирал твоей машины из мира обычных людей. Он просто заставил тебя переменить взгляд, смотреть на мир так, как смотрят маги, и в этом новом мире машины не было. Хенаро хотел подточить твое самомнение. Забавляясь, он объяснил твоему телу, что глупо пытаться все понять. Когда он запустил змея, ты почти «увидел». Ты нашел машину якобы вдалеке от дома и оказался одновременно в двух мирах. Мы чуть не умерли со смеху: ведь ты думал, что и вправду везешь нас...

— А как дон Хенаро заставил меня переменить взгляд?

— Я тут тоже помог... Мы оба знаем мир магов. А тому, кто знает его, остается лишь использовать дополнительное кольцо силы — у магов есть такое, я тебе рассказывал. Для Хенаро это пустяк. Он отвлек тебя переворачиванием камней, и твое тело смогло «увидеть».

Я признался, что события последних трех дней совершенно разрушили мое прежнее понимание мира. За все десять лет, что мы связаны, я никогда еще так не продвигался, даже под воздействием психотропных растений.

— Растения силы — только подсобное средство, — сказал дон Хуан. — Главное — тело должно почувствовать, что умеет «видеть». Только тогда человеку откроется: мир, который каждый день перед глазами, — всего лишь порождение определенного описания. Это мне и хотелось тебе показать. Жаль, что до встречи с союзником осталось так мало времени.,,

— А с ним обязательно встречаться?

— Обязательно, этого не избежать. Для того чтобы «увидеть», нужно научиться смотреть на мир так, как это делают маги, а тут необходим союзник; и раз он вызван, он приходит.

— Разве нельзя научить меня «видеть», не вызывая союзника?

— Нет. Чтобы «увидеть», нужно взглянуть на мир по-новому, а сделать это можно только на пути мага, другого пути я не знаю.


20. ПУТЕШЕСТВИЕ В ИКСТЛАН


Дон Хенаро вернулся около полудня, и дон Хуан сразу предложил всем троим ехать к горам, где я был накануне. Когда дорога кончилась, мы пошли пешком по тропинке, но на плоскогорье не остановились, как это сделал я, а поднялись еще выше, и, перевалив через первую, более низкую горную цепь, стали спускаться в долину.

На вершине одного из холмов мы остановились отдохнуть. Дон Хенаро выбрал, где нам сесть, и я машинально занял свое обычное место в треугольнике — справа дон Хуан, слева дон Хенаро.

Яркая, блестящая, освеженная коротким весенним дождиком зелень кустарника радовала глаз.

— Сейчас Хенаро кое-что расскажет, — внезапно заговорил дон Хуан. — Про свою первую встречу с союзником. Так, Хенаро?

Дон Хуан как бы его упрашивал. Дон Хенаро посмотрел на меня и сложил губы трубочкой. Потом упер язык в нёбо и стал то открывать, то закрывать рот. Было такое впечатление, будто что-то судорожно рвалось оттуда наружу.

Глядя на него, дон Хуан громко рассмеялся. Я ничего не понимал.

— Что это с ним? — спросил я у дона Хуана.

— Он — курица!

— Курица?

— Да ты посмотри на его рот — это же куриная гузка. Он сейчас яичко снесет!

Рот у дона Хенаро задергался сильнее, в глазах появилось странное, дикое выражение. Судороги все расширяли сложенный трубочкой рот. Наконец он прижал руки к груди и, хрипло кашлянув, не церемонясь, смачно сплюнул.

— Черт возьми! Это не яйцо, — сказал он озабоченно.

Лицо его и вся фигура были так потешны, что я не смог удержаться от смеха.

— Пожалуй, теперь Хенаро пора рассказать о первой встрече с союзником, — гнул свое дон Хуан.

— Пожалуй, — равнодушно отозвался тот.

Я тоже принялся упрашивать.

Дон Хенаро встал, с хрустом потянулся и снова сел.

— Когда я впервые встретился с союзником, я был совсем молод, — заговорил он. — Помню, в тот день я с рассвета был в поле, а часа в два направился домой. Вдруг из-за куста вышел союзник и преградил мне путь. Он нарочно поджидал меня и предложил драться. Я решил было не связываться и пойти другой дорогой, но потом подумал, что я крепок и, наверное, справлюсь с ним. Было, правда, страшно. По спине у меня пробежала дрожь, а шея стала твердой, точно доска. Кстати, это означает, что ты готов к бою. Смотри.

Он скинул рубашку, повернулся и напряг спину, шею и руки. Мускулатура у него была отменная.

— Когда дерешься с союзником, — продолжал он, — нужно обязательно закрыть рот. — Он обернулся к дону Хуану: — Верно?

— Да, — подтвердил тот. — Когда хватаешь союзника, тебя так встряхивает, что можно выбить себе зубы или откусить язык. А стоять нужно прямо и прочно, как бы цепляясь ногами за землю.

Дон Хенаро поднялся и показал правильную стойку: ноги чуть согнуты в коленях, руки висят свободно, пальцы слегка подобраны. Он стоял спокойно и одновременно очень твердо. И вдруг мощно прыгнул вперед так, точно к ногам у него были приделаны пружины. От неожиданности я повалился на спину, но успел заметить, что дон Хенаро схватил кого-то, какого-то человека.

Я снова сел. С минуту дон Хенаро был все так же напряжен, а затем мгновенно расслабился, вернулся к нам и сел на прежнее место.

— Карлос «видел» сейчас твоего союзника, — невозмутимо сказал дон Хуан,— но упал от слабости.

— Это правда? — раздувая ноздри, простодушно спросил меня дон Хенаро.

Дон Хуан уверил его, что так оно и было.

Дон Хенаро снова далеко отпрыгнул, и я завалился на бок. Прыжок был так внезапен, что я никак не мог сообразить: когда же дон Хенаро успел встать и оттолкнуться? Они оба рассмеялись раскатисто, а чуть погодя дон Хенаро завыл, в точности как койот.

— Тебе, чтобы схватить союзника, не нужно так хорошо прыгать, — успокоил меня дон Хуан. — Хенаро так прыгает, потому что союзник помогает ему. А тебе нужно лишь устоять на земле, выдержать удар. Встанешь, как Хенаро перед прыжком, а потом бросишься вперед и схватишь союзника.

— Но сначала пусть поцелует талисман, — вставил дон Хенаро.

Дон Хуан, притворяясь сердитым, сказал, что никакого талисмана у меня нет.

— А что ему делать с тетрадками? — не отставал дон Хенаро. — Перед прыжком их нужно куда-нибудь положить. Или, может, пусть отхлещет ими союзника?

— Черт побери! — удивленно воскликнул дон Хуан. — Об этом я не подумал. Спорим, союзника еще никогда не хлестали тетрадками!

Когда дон Хуан отсмеялся, а дон Хенаро кончил завывать, как койот, всем нам стало легко и радостно.

— Что случилось, когда вы схватили союзника, дон Хенаро? — спросил я.

— Меня очень сильно встряхнуло, — ответил дон Хенаро. — Я себе такого и представить не мог. Так встряхнуло, будто... будто... даже не знаю, как сказать. Но я за него крепко ухватился, и начал он меня кружить. Так быстро, сильно — ничего вокруг не вижу, все в тумане, но союзника не отпускаю. Кружимся, кружимся... Вдруг чувствую — стою на земле. Оглядел себя: жив, цел, ничего со мной не сделалось. Я — прежний! Понял я, что победил, пересилил союзника, и запрыгал от радости. Как я был счастлив, как счастлив!.. Осмотрелся — места вокруг незнакомые. Я понял, что союзник по воздуху занес меня сюда, в какую-то даль, да и бросил. Стал соображать, в какой стороне мой дом и, решившись, пошел на восток. Встреча с союзником кончилась быстро, до вечера было по-прежнему далеко. Скоро я напал на тропинку, а потом увидел людей — мужчин и женщин, — идущих навстречу. Индейцы, кажется, племени мазатеков. Окружили меня и спрашивают, куда иду. «Домой, — говорю, — в Икстлан». «Ты что, потерялся?» — спрашивает один. «Потерялся, — говорю. — А ты откуда знаешь?» «Да ведь Икстлан совсем не в той стороне. Мы сами туда идем, — объясняет другой. — Пойдем с нами, у нас есть еда!»

Дон Хенаро замолчал и посмотрел на меня, словно бы ждал вопроса.

— Что же дальше? — спросил я. — Вы пошли с ними?

— Нет, не пошел. Потому что они были не настоящие. Я это с первой минуты понял. Выдавали их приветливые голоса, особенно, как стали меня с собой звать. Я побежал прочь. Они окликали меня, крики их долго звенели в ушах, не удалялись, но я все бежал и бежал...

— А кто они были? — спросил я.

— Люди, — коротко ответил дон Хенаро — Только не настоящие.

— Вроде привидений, призраков, — пояснил дон Хуан.

— Потом я перешел на шаг, успокоился, — продолжил дон Хенаро. — Теперь я был уверен, что иду правильно. Навстречу мне из-за поворота вышли двое индейцев, кажется, тоже мазатеков. Они вели осла, нагруженного дровами. Поравнявшись со мной, пробормотали: «Здравствуй». «Здравствуйте!» — ответил я и двинулся дальше. Они невозмутимо продолжали идти своей дорогой. Я сбавил шаг, обернулся: идут себе и идут, до меня явно нет дела. Кажется, эти настоящие... «Подождите, подождите!» — крикнул я и бросился вслед. Они придержали осла, а сами стали по обе стороны от него, как бы защищая. «Я потерялся в горах, говорю. — Где Икстлан?» Они показали туда, куда шли. «Далеко отсюда, по ту сторону гор, — сказал один. — Идти четыре или пять дней». И они двинулись дальше. Я уверился, что они — настоящие, и упросил их взять меня с собой.

Потом один из них развязал мешок и предложил мне поесть. Я насторожился. Как-то очень странно он это сказал... Внутри у меня все перевернулось, я отпрыгнул и бросился бежать. Они кричали, что один я погибну в горах, что идти надо вместе... Голоса их тоже долго не стихали, отдавались зловеще, и я бежал изо всех сил.

Я шел по-прежнему на восток, и теперь уж ни капли не сомневался, что выйду к Икстлану. Призраки пытались запутать меня. Я встретил еще восемь таких: они, должно быть, чуяли, что сбить меня нелегко, и, умоляюще глядя на меня, молча стояли на обочине. Некоторые притворялись торговцами, невинно раскладывали еду, другие товары. Но я не останавливался, даже не смотрел на них.

К вечеру я вышел к долине, и она показалась мне знакомой — словно бы я уже бывал здесь. Но если это действительно было так, значит, я находился к югу от Икстлана. Я стал осматриваться: может быть, соображу, куда идти? И тут я заметил мальчика-индейца, пасшего коз. Мальчику было лет семь и одет он был так же, как меня самого одевали в детстве. Когда-то я тоже пас отцовских коз... Украдкой я следил за ним: он говорил сам с собой, в точности, как и я в его годы, иногда обращался к козам. Он был хорошим пастухом, внимательным, бережным. Не баловал коз, но и не был излишне строг. Я решил заговорить с ним, громко позвал его. Он тут же вскочил, отбежал за скалу и, готовясь в любой момент дать деру, тихонько выглянул оттуда. Он все больше мне нравился.

Я долго разговаривал с ним. Объяснил, что потерялся, не знаю, как выйти к Икстлану. Спросил, как называется это место — и оказалось, что я нахожусь именно там, где и думал. Я очень обрадовался. Теперь понятно, куда идти. Я подивился силе союзника, в мгновение ока занесшего меня в такую даль.

Поблагодарив мальчика, я тронулся в путь. А пастушок вышел из-за укрытия и повел коз по едва заметной тропинке, которая будто бы вела вниз, в долину. Я окликнул мальчика, и на этот раз он не убежал. Но, когда я подошел, прыгнул в кусты. Я похвалил его за осторожность и спросил, куда ведет тропинка. «В долину», — ответил он. «А где ты живешь?» «В долине». «А много там домов?» «Нет, только наш». «Где же остальные?» Пастушок небрежно, как это сделал бы на его месте любой мальчишка, махнул рукой на другой конец долины, И пошел со своими козами по тропинке. «Подожди, — попросил я. — Я устал и голоден. Отведи меня к своим». «Там никого нет», — сказал мальчик, и я вздрогнул. Что-то в его голосе насторожило меня. Он заметил это, остановился и повернулся ко мне: «Дома никого нет. Дядя уехал, а тетя работает в поле. Но еда есть, много еды. Пойдем!»

Я пал духом. Пастушок — тоже призрак... Выдал его голос, излишняя приветливость. Значит, призраки по-прежнему охотятся за мной... Мне не было страшно, Я все еще не мог как следует прийти в себя после встречи с союзником. Я хотел было рассердиться на союзника и на призраков, но почему-то не мог — будто бы разучился сердиться, — и перестал о них думать. Потом мне стало грустно, потому что мне очень понравился пастушок, но скоро я позабыл и об этом.

Вдруг я понял, что союзник мне помогает, и призраки ничего мне не сделают. Я пошел вслед за мальчиком по тропинке. Призраки выскакивали из-за скал, заманивали в пропасть, но моя воля их пересиливала. Должно быть, они это учуяли и присмирели. Теперь они просто стояли возле тропинки; изредка кто-нибудь бросится, но я тут же усилием воли остановлю его... Скоро они совсем отстали от меня.

Дон Хенаро надолго умолк. Дон Хуан посмотрел на меня.

— Что же дальше, дон Хенаро? — спросил я.

— Я все шел и шел, — сказал он просто.

Казалось, он закончил свой рассказ.

Я спросил, откуда ему было известно, что, предлагая еду, индейцы выдают, будто они призраки.

Он промолчал. Но я настойчиво расспрашивал: не в обычае ли у мазатеков скрывать, что у них есть еда, или вообще не говорить о еде?

Дон Хенаро сказал, что выдавали их странные голоса, желание непременно увести за собой и особое выражение, с которым они говорили о еде; а догадался он об этом, потому что ему помогал союзник. Сам бы он ничего странного в этих людях не заметил.

— А призраки — тоже союзники?

— Нет, они — люди.

— Как же призраки могут быть людьми?

— Они — ненастоящие люди. После встречи с союзником все стало ненастоящим, нереальным.

— Чем же все это закончилось, дон Хенаро? — спросил я после долгого молчания.

— Что значит «закончилось»?

— Ну, когда и как вы в конце концов добрались до Икстлана?

— Вот чем это, по-твоему, должно закончиться... — проговорил дон Хуан. — Путешествие Хенаро ничем не закончилось. И никогда не закончится. Хенаро все еще идет в Икстлан!

Дон Хенаро пронзительно глянул на меня, а потом перевел взгляд вдаль, на юг.

— Никогда мне не добраться до Икстлана, — очень тихо, почти шепотом, но твердо сказал он. — Иногда мне чудится... чудится, что он вот-вот откроется передо мной... Но этого никогда не случится. Я не узнаю окрестностей. Все чужое...

Дон Хуан и дон Хенаро посмотрели друг на друга. В глазах у обоих стояла тоска.

— На пути в Икстлан попадаются только призраки, — добавил дон Хенаро.

Я не понял и взглянул на дона Хуана.

— Всякий, кто ни попадется Хенаро, — существо пустое, недолговечное, — пояснил дон Хуан. — Взять хоть тебя. Ты — призрак, у тебя обычные человеческие чувства, желания... Вот он и говорит, что встречаются ему на пути в Икстлан одни только призраки.

Я вдруг понял, что путешествие дона Хенаро — метафора.

— Значит, ваше путешествие ненастоящее?

— Путешествие-то настоящее! — воскликнул дон Хенаро. — Вот встречные — ненастоящие. Все, кроме него одного, — он кивком указал на дона Хуана и горячо добавил: — Только когда я с ним, мир — настоящий.

Дон Хуан улыбнулся:

— Хенаро рассказал эту историю, потому что вчера ты «остановил мир» и, кажется, даже «увидел». Сам ты так глуп, что даже не понял этого. Я все твержу Хенаро, что ты, несмотря на свою странность, рано или поздно научишься «видеть». Как бы там ни было, в следующую встречу с союзником — если выпадет тебе такая встреча — ты должен сразиться с ним и приручить его. Если выдержишь удар — а в этом я уверен, ведь ты крепок, и жил, как воин, — окажешься, живой и невредимый, в незнакомом мире. И, разумеется, тебе, как и всем нам, сразу захочется домой. Но домой, в Лос-Анджелес, пути нет. Оставленное там потеряно навсегда. К тому времени ты станешь магом, но не поможет и это; все, что ты любил или ненавидел, все, к чему стремился, останется позади. Лишь чувства не умирают, не изменяются — и маг пускается в обратный путь, зная, что никогда не достигнет родного дома; нет на земле такой силы, что приблизила бы его к любимому городу, людям, вещам, — даже смерть тут бессильна. Вот о чем рассказывал Хенаро.

Объяснение дона Хуана подействовало, как катализатор; я примерил рассказ об Икстлане к своей собственной жизни, и его смысл вдруг обрушился на меня...

— А как же люди, которых я люблю? — спросил я дона Хуана. — Что будет с ними?

— Для тебя они потеряны навсегда.

— Неужели нельзя спасти их, взять с собой?

— Нет. Союзник закружит и перенесет в иные миры тебя одного.

— Но можно вернуться оттуда в Лос-Анджелес, автобусом или самолетом, верно? Ведь Лос-Анджелес никуда не денется?

— Конечно, — засмеялся дон Хуан, — И Мантека никуда не денется, и Темекула, и Туксон.

— И Текате, — совершенно серьезно добавил дон Хенаро.

— И Черные Камни, и Транкитас, — улыбаясь, говорил дон Хуан.

Дон Хенаро назвал еще несколько городов, дон Хуан тоже; долго еще перечисляли они самые невообразимые и смешные названия.

— Кружение с союзником изменит твое понимание мира, — сказал дон Хуан. — А понимание и есть самое главное: когда оно изменяется — изменяется мир.

Он попросил прочесть одно стихотворение, которое однажды слышал от меня. Когда-то я действительно прочел ему несколько стихотворений Хуана Рамона Хименеса. Сейчас он говорил о «El Viaje Debinitivo»  — «Вечном путешествии». Я начал:

   ...Я из сада уйду; но останется звонкий и нежный 
   Щебет птиц, и приманчивый шепот цветущих дерев, 
   И мой старый колодец.
   День за днем, как теперь, будут в звоннице стройной 
   Извлекать гул и дрожь из медлительных колоколов, 
   И лазурное небо будет ласково слушать. 
   Через время, кто любил меня, канет в глубокую Лету, 
   Что ни год, будет новыми лицами полниться город. 
   Все равно:
   Мой тоскующий дух будет вечно бродить меж цветов 
   В том укромном углу незабытого, милого сада.

— Об этом чувстве и говорил Хенаро, — сказал дон Хуан. — Магом может стать только страстный человек, такой, которому многое на земле дорого — хотя бы сад, где он привык гулять... Хенаро как раз и рассказал о том, как оставил в Икстлане все, что страстно любил, — свой дом, родных, все, что было дорого. Теперь он тоскует и бродит, бродит... Иногда, как он говорит, ему чудится, что вот-вот встанут перед ним родные места. У всех нас так. Только для Хенаро это Икстлан, для тебя будет Лос-Анджелес, для меня...

Мне не хотелось, чтобы дон Хуан рассказывал о себе, и он умолк, точно прочитав мои мысли.

Дон Хенаро вздохнул и по-своему переделал начало стихотворения:

— Я из сада ушел; но остался там звонкий и нежный щебет птиц...

На секунду нас троих словно бы накрыла волна тоски и одиночества. Я взглянул на дона Хенаро: у него, человека страстного, увлекающегося, было, наверное, в жизни много привязанностей, много дорогого сердцу, и все это потеряно. Я ясно почувствовал, что выдержка изменяет ему, он вот-вот заплачет.

Я поспешно отвернулся. У меня самого навернулись слезы от его тоски и невообразимого одиночества...

Я взглянул на дона Хуана. Он смотрел на меня в упор.

— Только воин может выжить на тропе знания, — проговорил он. — Потому что искусство воина состоит в том, чтобы уравновесить ужас от того, что ты — человек, восторгом от того, что ты — человек.

Я долго всматривался в одного, потом в другого. Они глядели ясно и спокойно. Волна неизбывной тоски занесла над ними свой гребень, но они, в тот самый момент, когда горячие слезы должны были брызнуть из глаз, остановили ее. На секунду мне показалось, что я «вижу»: само человеческое одиночество застыло передо мной огромным валом, точно натолкнувшись на неведомую стену. Мне стало невыносимо грустно, я не мог больше сдерживаться и обнял их.

Дон Хенаро улыбнулся и встал. Дон Хуан тоже поднялся, ласково положил мне руку на плечо.

— Мы оставим тебя здесь, — сказал он. — А ты поступай, как знаешь. Союзник будет ждать на том краю. — Он указал на темнеющую вдали долину. — Но если чувствуешь, что твое время еще не пришло, не ходи туда. В этом деле нельзя спешить. Чтобы выжить, ты должен быть абсолютно чист и уверен в себе.

Дон Хуан зашагал прочь, не оглядываясь. А дон Хенаро все оборачивался, подмигивал, взмахивал рукой: мол, вперед! Я смотрел им вслед, пока они не исчезли вдали, а потом пошел к машине и уехал, Мое время еще не пришло...

